– Солдатик, стоять, – остановил его Салюткин, подняв голову в огромной фуражке. – Ты почему мне честь не отдал? Мне, офицеру?!

– У меня рука занята…

– И крючок расстегнут. Ремень подтяни, сержантик.

Понимая, что спорить со скучающим взводным, который еще и имел зуб на писаря, бессмысленно, Андрей, прижав папки одной рукой к груди, начал другой приподнимать ремень. Салюткин схватил его за ремень.

– Ремень ослаблен? Солобон, ты сколько прослужил? Где уважение к старшим по званию, должности, возрасту и сроку службы?

– Про возраст стоило бы помолчать, – тихо проговорил писарь. – Я уже баб трахал, когда ты еще под стол пешком ходил.

– Чегооооооооооооооооо? – Салюткин схватил дипломированного специалиста за воротник.

– Товарищ лейтенант, это неуставные взаимоотношения. Руки уберите. Руки, я сказал, уберите.

– Ты кому сказал, падла? Ты…

– Товарищ лейтенант, мне надо идти. Мне начштаба поручил срочную…

– Мне пофиг. Ты понял? Мне пофиг, что он тебе поручил. Перед тобой стоит твой непосредственный командир. Непосредственный. А ты его приветствовать не научился. Тебя Егерин не спасет. Я твой командир. Я! Захочу – сгною, чмо…

– Сам, чмо.

– Ты кому это сказал?

Ударить, стоя на плацу перед окнами трех четырехэтажных казарм,

Салюткин не решался, но отступать от своего не хотел.

Препирательство между не подчиняющимся писарем и взводными продолжалось на усладу двум полкам минут двадцать и не остановилось даже, когда к спорщикам подкатил, выскочивший из-за угла УАЗик начштаба.

– Назарчук, ты сделал, что я сказал? Давай, скорей, – протянул руку из открытой двери майор Егоркин.

– Никак нет, не сделал.

– Как не сделал? Я же к комдиву еду! Я тебе пять минут дал. Пять, а не двадцать пять!! Ты чем занимался?..

– Меня остановил лейтенант Салюткин и решил, что его приказы по застегиванию крючка куда важнее приказов…

– Салюткин, твою мать! – рявнул майор. – Ты что себе позволяешь?

– Да, я… Нет… Товарищ майор…

– Рот закройте, лейтенант. У вас у обоих во взводах срач, бардак и дедовщина. Вам мало? Так вы решили к моему писарю прицепиться? У него образования на вас обоих хватит. Если еще раз кто-то Назарчука тронет… Бегом к личному составу. Бегом, я сказал!!

И лейтенанты, придерживая на ходу фуражки, бросились в казарму как нашкодившие мальчишки.

В шесть часов все наряды частей дивизии стояли на большом плацу.

Проходил ежедневный развод нарядов. Проверяющий полковник из штаба дивизии ходил вдоль рядов и время от времени задавал кому-то из солдат вопрос по уставу или действиям.

– Солдат, кругом! Почему у тебя сапоги сзади не почищены? Крема нет? Какая рота? Бегом за старшиной. Всем стоять!

Через пять минут солдат бежал в обратном направлении, дыша в спину старшине по плацу.

– Товарищ полковник…

– Прапорщик, у вас гуталина в роте нет? За чем Вы смотрите? Если сапоги не начищены, значит, солдат устава не знает. Где ротный? Ко мне его. Не надо солдата посылать. Сам! И начальника штаба батальона. И командира батальона. И начальника штаба полка. Всех.

Бегом.

– Сейчас всех отымеет, – прокомментировал кто-то из солдат.

– Без мыла и вазелина.

Офицеры шли один за другим по узкой дорожке.

– Я тут долго торчать должен? – рявкнул полковник. – Бегом.

И офицеры, соблюдая субординацию, побежали бодрой рысцой по выложенной красным и белым кирпичом дорожке. Первым бежал майор

Егерин, за ним командир батальона, тучный начштаба батальона, командир роты и замыкал строй прапорщик. Выглядело это очень смешно.

"Старшие офицеры", – как говорил сам Егерин, – "бегать не должны, ибо в военное время это вызывает панику, а в мирное – смех".

– Вот так всю жизнь. Двадцать пять лет или дольше гоняют их все, кто звездочкой или должность старше. Это не жизнь.

Полковник не стеснялся в выражения.

– Вы чем тут занимаетесь? Что за бардак? Солдат простого вопроса не понимает. А на этого дневального посмотрите. Дежурный, почему дневальный не стрижен? На ушах висит. Чему вы его учите? Я вас спрашиваю! Молчать, когда я молчу. Вам никто не позволял там, когда я тут. Вы еще хотите, что-то сказать?

Ответы проверяющему и впрямь были не нужны. Прооравшись для проформы минут пять, полковник распустил наряды, и мы вернулись в казармы.

В восемь часов наряд по столовой стоял переодетый в замасленные, грязные, вонючие, уже не отстирывающиеся хэбэ.