«Моя книга! Эта книга — моя! Ее подарили мне!» — надрывался в нем восхищенный ценитель книжных редкостей.

«А надо бы подарить ее всем. Всему миру. Грех такую радость для одного себя держать!» — тут же укорил его тот Шарц, который искренне уверовал во Всевышнего.

«Но я же поделюсь. Я же ничего… я просто радуюсь…» — оправдывался ценитель.

«Прекратить базар, — скомандовал лазутчик. — Смотрим дальше».

Шарц еще раз потряс головой и принялся смотреть. На сей раз уже перевод. Он попроще. От него не ведет голову. Так…

Марлецийский текст записан убористее, и это странно. Фаласские слова в целом длинней марлецийских, а уж их витиеватые способы увязать одно слово с другим…

«Что-то тут не так, — довольно заметил лазутчик. — Ищи дальше».

Раз пробежав глазами марлецийские переводы с фаласского, Шарц уже не мог оторваться от чудесных историй. Они завораживали не хуже красот фаласской записи. Они были странными. Шарц никогда доселе не читал и не слышал ничего подобного. Скажем, история чудесного спасения прекрасной невольницы помимо чародеев, колдунов, чудовищ и прекрасных юношей, всегда приходящих на помощь красавицам, оказавшимся в затруднительном положении, красочно и в деталях поведала о способах управления государством, свойствах редких алхимических соединений, искусстве повелевать лошадьми, а под конец упомянула четыре неизвестных Шарцу способа снимать головную боль. И все это так поэтично, так ярко… впрочем, некоторые неточности были. Шарц, например, сомневался, что третий способ снятия головной боли так уж безопасен для здоровья, как это утверждала история. С другой стороны, у автора могло быть иное мнение.

«Ты переводи, давай. Нечего сказки читать», — насмешливо напомнил о себе лазутчик.

«Кто-то был страшно занят. Кто-то просил не мешать его трудовому подвигу ничегонеделанья! — откликнулся лекарь. — Отвали! Делай свое „ничего“ и не мешай мне наслаждаться!»

«Я просто хочу, чтоб ты сравнил оригинал с переводом, — пояснил лазутчик. — Это кажется мне важным. А кроме того… если перевод столь хорош — подумай, каков оригинал!»

Это была соблазнительная мысль.

Шарц достал новоприобретенный словарь и открыл его.

«Значит, так…»

Шарц погрузился в полузабытые хитросплетения фаласских слов и понятий. Как же давно он что-то читал на этом хитром наречии! Да уж… это он поторопился насчет пересдачи! Явно поторопился. Тут не пересдавать, тут как бы наново учить не пришлось. Или все-таки нет? Вот это и это — совсем просто. Это хоть и сложнее, но… А это что за закорючка? Разве такие бывают? Та-а-ак… что об этом повествует марлецийский словарь?

Тому, кто справлялся с эльфийскими ключами в поисках утраченного эликсира, кто с кропотливой гномьей яростью всматривался в проклятущие эльфийские закорючки, в спрятанные то тут, то там, словно для смеха укрытые где попало, кодировки, стыдно не перевести фаласские истории и сказки. Правда, у этих фаласцев порой и не поймешь, где заканчивается история и где начинается сказка. У эльфов навострились, не иначе.

Шарц перевел несколько отрывков и сравнил их с марлецийским переводом, изложенным в самой книге.

«Так-так-так… — из-за плеча с восторгом выдохнул лазутчик. — Чего-то подобного я и ожидал… как интересно!»

Фаласский оригинал был куда беднее и проще марлецийского перевода.

Шарц с недоумением смотрел на изумительно выписанную фаласскую вязь, которая… всего того чудесного, что так очаровало его, когда он читал перевод, изложенный в этой же книге, в оригинале не было! Да, конечно, никто не спорит, истории те же самые, но где поэтичная легкость, где зыбкое, трудноуловимое ощущение тайны?

«Быть может, я просто плохо перевел?»

«Быть может, ты просто дурак, коротышка? — дохнул на ухо лазутчик. — При чем здесь твой перевод? В фаласском тексте и героев меньше, и сюжетные линии проще, а многих вставных историй нет напрочь… идем дальше… все эти многосоставные метафоры, что так тебе понравились, ты еще счел их подлинным шедевром фаласского красноречия… вот только в подлиннике их тоже нет. Как ни переводи, они не появятся, если их, конечно, не придумать».

«Ты прав», — согласился доктор, с обидой глядя на восхитительные переливы чужого языка, такие красивые снаружи. Ему казалось, что они его в чем-то обманули. Он смотрел на изящную фаластымскую вязь и не мог поверить, что она совершенно не передает всего того очаровательного безумия, что так восхитило его в марлецийском переводе.

Так часто бывает, когда слушаешь восхитительную песнь на незнакомом тебе языке, замирая от восторга, силясь представить, о чем же таком прекрасном повествуют тебе столь неземные звуки. А потом кто-то переводит тебе слова, и переводчика тут же хочется убить. Потому что прекрасная песенка повествует, например, о том, что некоему достойному юноше вдруг изменила его любимая девушка и что, конечно, очень грустно, но придется ему ее зарезать, — а как же иначе? — а потом и ее нового любовника зарезать, — а что еще с этим гадом делать? — после чего означенного юношу, конечно же, казнят, и его очень жалко, он ведь совсем один, бедолага, остался, поскольку отца с матерью в могилу еще раньше свел, но есть же такая штука — честь, а посему оный юноша просто не мог поступить иначе.

Шарца трясло от таких песенок. С некоторых пор предпочитал не просить перевода. Впрочем, это не всегда помогало. В такие минуты он жалел, что знает немало языков. Хотя хороших песен тоже хватало.

«Ну, что скажешь?» — поинтересовался лазутчик.

«Очень странно, — отозвался марлецийский доктор медицины и олбарийский лекарь. — Такое ощущение, что кто-то не просто перевел, а пересочинил все эти истории…»

«А ничего другого ты не уловил?» — нетерпеливо поинтересовался лазутчик.

«О чем ты?» — в ответ спросил лекарь.