"Молодая женщина, повидимому, получила хорошее воспитание. В последнее время перед тем, как она попала в руки Мак-Граба, она служила горничной у какой-то дамы, все имущество которой и рабы были проданы с торгов за долги, согласно судебному приговору.

"Мак-Граб, подмигивая и причмокивая, клялся, что эта женщина - самая удачная покупка за всю его жизнь: она досталась ему вместе с ребенком за пятьсот пятьдесят долларов, а ей одной цена по меньшей мере две тысячи. Мальчугана можно будет продать долларов за сто. Она превосходно шьет и вышивает, и если даже продать ее просто как портниху или горничную, и то за нее с легкостью можно выручить тысчонку.

"- Но, - добавил Мак-Граб, многозначительно подмигивая и поглядывая на Гуджа, постное лицо которого заранее расплывалось в улыбку при намеке на такую выгодную сделку, - если эту девчонку доставить в Новый Орлеан и пустить как "предмет на любителя", за нее можно содрать вдвое больше!"

Слушая повествование Кольтера, который, заметив, что его рассказ живо задел меня, не скупился на подробности, я невольно тяжело вздохнул.

Этот вздох не ускользнул от внимания моего собеседника. Прервав свое повествование, он поглядел мне прямо в глаза.

–  Что с вами?
– воскликнул он.
– Мой рассказ произвел на вас тяжелое впечатление? Если вы будете принимать так близко к сердцу судьбу каждой молодой и красивой женщины, которая продается на торгах в Новом Орлеане как "предмет на любителя", вы, право же, потратите слишком много здоровья, предупреждаю вас! И удовольствия от поездки вы получите не слишком-то много!

Стараясь говорить как можно спокойнее и подавить охватившую меня дрожь, я спросил, не помнит ли он имени той женщины.

–  Как же, - ответил он.
– Помню… хотя с тех пор прошло чуть ли не двадцать лет. У меня хорошая память на лица и имена. Ее звали… Погодите… Да, конечно, ее звали… Касси.

Когда уста его произнесли это дорогое мне имя, мне показалось, что сердце мое готово разорваться. Мне пришлось опереться о ствол дерева, подле которого мы остановились.

–  Вы помните также имя ребенка?
– с трудом проговорил я.

–  Подождите-ка… - сказал Кольтер, видимо роясь в своей памяти.
– Да, да… вспомнил. Она называла его Монтгомери.

Этим именем мы с Касси назвали нашего сына в знак благодарности за доброе отношение к нам ее хозяйки. Я не мог уже сомневаться, что в рассказе Кольтера речь шла о моей жене и моем сыне.

Мой вновь приобретенный друг, прервав свой рассказ, принялся воспевать обаяние и прелесть темнокожих женщин, изображая их в виде каких-то русалок, опасных для тех, кто. заплатив за них деньги, воображает, что стал их повелителем; на самом же деле владелец такой "русалки" нередко превращается в ее раба. Мистер Джон Кольтер так увлекся, что принялся даже декламировать оду Эдвардса, включенную в историю Западной Индии этого автора и названную им "Черная Венера".

Меня терзало нетерпение узнать хоть что-нибудь о судьбе моей дорогой жены и моего сына, и я попросил Кольтера отложить рассуждения о литературе до другого раза и продолжать свой рассказ.

–  Лично я ни в чем перед ней не провинился, - сказал Кольтер.
– Если б я в те времена, о которых идет речь, мог предвидеть, что такой человек, как вы, потребует у меня отчета по этому делу, - а наблюдая за вами в течение получаса, я понял, что с вами ссориться было бы неблагоразумно, - то и в таком случае я не мог бы действовать более удачно, чем действовал тогда.

"Если б я стал сейчас убеждать вас, что не делал попыток завоевать благосклонность Касси, вы все равно не поверили бы мне. Но она ответила на мои объяснения в любви таким бурным отчаянием и разразилась такими горькими слезами, с такой болью взмолилась о пощаде, что влечение мое как-то сразу угасло, превратившись в сочувствие и жалость.

"Вскоре я понял, что главной причиной ее тоски было опасение, что ее продадут отдельно от ребенка. Это опасение, увы, было вполне обоснованно. Одному из новоорлеанских работорговцев, с которым наша фирма была связана деловыми операциями, приглянулась эта женщина, и ему очень хотелось приобрести ее. После тщательного осмотра, во время которого он допускал вольности, о которых я не стану вам рассказывать, почтенный негоциант объявил, что эта Касси - просто роскошь, королевский кусочек, товар первого сорта, и ее легко будет продать на невольничьем рынке в Новом Орлеане. Он сразу же предложил за нее две тысячи долларов звонкой монетой, и Гудж согласился, при условии, что тот возьмет одновременно и ребенка, приплатив за него еще сто долларов.

"Негоцианту, однако, ребенок не был нужен. Этот малыш, по его словам, принесет ему один убыток. Он собьет цену на мать. Так он, по крайней мере, говорил, но в то же время предлагал Гуджу отдать ему мальчугана даром - так сказать, "в придачу".

"Какая-то дама, проживавшая в Августе, подыскивая мальчика, которого предполагала вырастить для услуг ее сыну, предложила за сына Касси семьдесят пять долларов. Все складывалось так, что не оставалось сомнений: мать будет продана новоорлеанскому торговцу, а ребенок достанется даме в Августе.