Несчастные, приученные к повиновению, невольно подчинились этой команде. Присоединившись ко мне, они схватились за насосы и принялись откачивать воду.

Я не был уверен, что это спасет нас, но мне, казалось, что даже и попытка что-то сделать заставит несчастных хоть на время забыть о грозившей им смерти.

Мы продолжали выкачивать воду, пока насосы не вышли из строя. Но шторм за это время успел стихнуть, и судно, вопреки всем опасениям, продолжало держаться на поверхности.

Постепенно становилось светлее. Покрывавший небо густой темный покров туч медленно поплыл по небу, разрываясь и оставляя светлые промежутки. Минутами сквозь тучи поблескивало солнце. Мы долго спорили, стараясь понять, восходит ли оно или заходит, и наконец пришли к заключению, что сейчас утро и с восхода солнца прошло часа четыре или пять.

Женщины, еле придя в себя от пережитого страха, бросились к раненым: им перевязали раны и перенесли на шканцы. Один несчастный был ранен тяжелее других. Пуля пробила ему грудь. Жена подхватила его, когда он был ранен, вынесла из свалки, и с этой минуты, словно совершенно забыв об ужасах нашего положения, все силы и внимание сосредоточила только на том, чтобы облегчить его мучения. Уложив его голову к себе на колени, она поддерживала мужа, стараясь уменьшить страдания, которые причиняла ему все еще сильная качка. Но все старания и любовь бедной женщины не могли уже помочь несчастному, и он умер у нее на руках. Когда она поняла, что муж мертв, долго сдерживаемое горе прорвалось со всей своей необузданной силой. Другие женщины окружили ее, стараясь хоть как-нибудь утешить. Но ничто не могло ее успокоить…

Кое-кто рискнул спуститься вниз и проверить, что сталось с припасами, хранившимися в кладовой. Все оказалось более или менее попорченным морской водой. Однако удалось извлечь несколько ящиков с сухарями, которые не очень пострадали. Мы наелись ими досыта.

Только что мы успели покончить с едой, как вдали показался какой-то корабль. Когда он несколько приблизился, мы стали махать обрывками паруса и громко кричать, взывая о помощи.

Подойдя к нам ближе, корабль приостановился и спустил шлюпку. Когда экипаж ее поднялся к нам на борт, он был поражен картиной разрушения, представившейся его глазам.

Выступив вперед, я объяснил офицеру положение: я сообщил, что мы - рабы, которых везли из Вашингтона на продажу в Чарльстон, что шхуна и груз были покинуты экипажем. Я рассказал также, что нам, вопреки ожиданиям, удалось удержать корабль на поверхности, но что насосы вышли из строя и трюм снова начал заполняться водой.

Офицер с неизвестного судна отправился к себе на корабль и вскоре вернулся. Вместе с ним прибыли капитан и корабельный плотник. Посоветовавшись, они решили разместить на нашей шхуне часть своего экипажа и плыть по направлению к Норфольку - ближайшему порту, куда они держали путь. Плотник взялся заделать пробоины и починить насосы. Из находившегося на нашем судне дерева матросы кое-как вырубили временную мачту, отдали рифы на гротмарсе, и наш бриг медленно двинулся вперед, подгоняемый попутным ветром. Корабль, подавший нам помощь, носил название "Аретуза" и причислен был к порту Нью-Йорк. Управлял им капитан Джон Паркер. Чтобы иметь возможность в случае необходимости оказать нам помощь, он убавил паруса и замедлил ход. Еще до наступления темноты вдали показалась земля, и мы приняли на борт лоцмана.

Утром мы вошли в гавань Норфольк. Не успел корабль пристать к берегу, как нас поспешно выгрузили и заключили в городскую тюрьму.

Мы пробыли в тюрьме три недели. Никто за это время не счел нужным сообщить нам, почему нас здесь держат и что собираются делать с нами дальше.

Наконец мы узнали, что капитан Паркер и его экипаж требовали предоставления им права собственности на наш корабль и его груз в качестве "приза" за труды по спасению корабля. Суд постановил, чтобы "спорная собственность" была продана с аукциона, и выручка разделена между владельцами и спасителями.

Для нас все это было китайской грамотой. Я и представления не имел, что означает "приз", "возмещение" и тому подобное. Не думаю, чтобы и остальные понимали здесь больше моего. Никто, разумеется, не потрудился дать нам какие-либо объяснения. С нас достаточно было знать, что мы будем проданы. А как и кому - какое дело могло быть до этого рабам?

Так как меня уже дважды продавали с публичных торгов, это потеряло для меня всякую остроту. Мне надоело сидеть в тюрьме. Я знал, что буду продан, и раз этого нельзя избежать, то чем скорее это случится, тем лучше.

Аукцион вполне походил на все аукционы, где продаются рабы. На этот раз была лишь одна особенность, достойная быть упомянутой: еще не оправившиеся раненые (жизнь двоих из четырех находилась в опасности) были поставлены на продажу наравне с остальными.

–  Товар попорченный, - заявил аукционист.
– Придется спустить его по дешевке.

Всех четырех пустили в продажу одновременно, как одну "партию".

–  Точь в точь, как партия поломанных сковородок!
– весело заметил один из зрителей.
– Но я лично не любитель торговать ломаными сковородами, ранеными невольниками и больными лошадьми.

Кто-то посоветовал случайно присутствовавшему на торгах врачу приобрести этот "поврежденный товар".

–  Если они умрут, - добавил мудрый советчик, - то для других они будут непригодны, а вы и трупы сумеете использовать.

Немало других столь же тонких и блестящих острот сыпалось со всех сторон, и толпа покупателей встречала их одобрительным хохотом, не совсем, правда, гармонировавшим со стонами раненых и их искаженными от боли лицами. Раненых принесли к месту аукциона на носилках, и они являли собой довольно грустное зрелище страданий и горя.