Кто-то из наших друзей предложил однажды расширить район набегов и выйти за пределы Лузахачи. Томас в первую минуту отнесся к этому предложению как-то равнодушно. Но нельзя было не признать, что продолжать действовать в границах нашей плантации становилось все более опасным и почти невозможным. Томас понимал это. Да и товарищи продолжали настаивать. Ему пришлось уступить, и в ближайшие же ночи мы под его руководством совершили несколько набегов на соседние поместья.

Дело зашло так далеко, что всполошились все управляющие, поля и земли которых значительно пострадали от наших набегов.

Подозрения управляющих прежде всего пали на их собственных невольников, и на несчастных посыпались бесчисленные кары. Несмотря на все жестокости, набеги продолжались. Томас с такой ловкостью умел разнообразить свои приемы и выбирать всё новые точки для экспедиций, что нам долго удавалось избегать всех засад и ловушек, в которые нас пытались заманить.

Однажды ночью, когда мы находились среди рисового поля и уже почти наполнили наши мешки, тонкий слух Томаса уловил какой-то шорох: кто-то, крадучись, приближался к нам. Томас решил, что это охрана, которая в последнее время, вместо того чтобы убивать время, наслаждаясь бутылкой виски или пиликая на скрипке, стала выполнять кое-какие из возложенных на нее обязанностей. Томас знаком приказал нам спокойно отступать, придерживаясь заранее намеченного им порядка.

Поле с одной стороны было ограничено широкой и очень глубокой речкой, от которой отделялось высокой насыпью. Мы добрались до реки, где, укрытая береговым кустарником и деревьями, стояла наша лодка. Один за другим мы осторожно перебрались через насыпь, стараясь все время скрываться в тени кустов; все мы успели сесть в лодку и ждали только Томаса, который, как всегда, когда мы отходили, оставался позади, охраняя нас от возможных нападений. Внезапно послышались какие-то возгласы и шум, указывающие на то, что преследователи заметили Томаса, а может быть, и успели захватить. Два выстрела, последовавшие один за другим, еще более усилили охвативший нас испуг. Мы поспешно оттолкнулись от берега и, направив лодку по течению, быстро и бесшумно удалились от места, где совершалась посадка. Крики все еще продолжали достигать нашего слуха, но они звучали все глуше и как будто раздавались на берегу реки.

Изо всех сил налегая на короткие весла, мы быстро неслись по течению и вскоре очутились в маленькой бухте, где обычно прятали нашу лодку. Вытащив ее на берег, мы тщательно укрыли ее в высокой траве. Затем, подхватив привезенные мешки с рисом и оставив в лодке наши башмаки, мы побежали в сторону Лузахачи, до которой и добрались никем не замеченные.

Меня очень беспокоила судьба Томаса, но не успел я опуститься на койку, как услышал легкий стук в дверь. Так обычно стучал Томас. Я бросился к двери и отпер ее. Томас, задыхаясь и весь в грязи, перешагнул порог. Он рассказал мне, как, поднимаясь по насыпи, оглянулся и заметил двух мужчин, быстро приближавшихся к нему. Они также увидели его и крикнули, чтоб он остановился. Если б он попытался достигнуть лодки, то навел бы их на наш след, и, возможно, им удалось бы захватить всех нас. Поэтому он после первого же их окрика скинул с плеч мешок с рисом и, пригибаясь как можно ниже к земле, бросился бежать в сторону полей, удаляясь от реки.

Преследователи громко вопили и выстрелили в него, но промахнулись. Томас несся вперед, перескакивая через канавы, убегая в сторону холмов и увлекая за собой патруль. Стража следовала за ним почти по пятам, но он отлично знал местность, и ему удалось выбраться из района рисовых полей, перерезанного то канавами, то насыпями. Он достиг холмов и тогда только повернул к Лузахачи. Преследователи, хоть и значительно отстав от него, продолжали погоню, и можно было опасаться, что они вот-вот появятся в поселке.

Продолжая рассказывать о своем приключении, Томас поспешно переодевался. Он скинул с себя промокшее платье и принялся смывать прилипшую к нему грязь.

Я дал ему кое-какую сухую одежду, которую он унес в свою хижину, расположенную рядом с моей.

Я поспешил к хижинам моих товарищей, чтобы предупредить их о грозившей нам всем опасности.

Внезапно все сторожевые псы на плантации залились неистовым лаем, и мы поняли, что незваные гости приближаются. Прибывшие подняли на ноги всю охрану и даже самого управляющего и, освещая себе путь факелами, принялись обыскивать все хижины поселка. Мы успели к этому подготовиться - "спали" так крепко, что нас с трудом удалось разбудить, и мы казались страшно удивленными тем, что нас поднимают в такой неурочный час.

Обыск не дал никаких результатов. Так как патрульные все же утверждали, что проследили беглеца до самой Лузахачи, управляющий ограбленной нами плантации на следующее утро явился в наш поселок, надеясь уличить и покарать виновных.

Управляющего сопровождало несколько человек окрестных землевладельцев, назначенных в эту экспедицию по всем правилам "закона", или, вернее, с пренебрежением ко всяким законам, характерным для Каролины. Пять человек каролинских землевладельцев, на которых выбор зачастую падает совершенно случайно, могут объявить себя судебным органом. Такому суду в любой другой стране не доверили бы разбора дела, где иск превышал бы сумму в сорок шиллингов. Но в той части света, о которой идет речь, собрание таких джентльменов имеет право вынести смертный приговор рабу, и - что с точки зрения жителей Каролины значительно серьезнее - такой суд считает себя полномочным отнести за счет казначейства "возмещение части убытков", понесенных владельцем в связи с казнью его раба, причем размер "убытков" определяется по "оценке". Все, как видите, строго "официально" и "законно".

Благодаря этому закону, обеспечивающему владельцу "покрытие части стоимости казненного раба" - стоимости, которую владельцы в таких случаях еще преувеличивают, прибегая к раздутой оценке и добиваясь полной, а не частичной оплаты их "убытков", - рабы, подвергаемые такому суду, лишены даже и той защиты, которую мог бы оказать им хозяин, если бы был денежно заинтересован в сохранении их жизни. Эти несчастные оказываются в полной зависимости от тупости и небрежности, проявляемых судьями.

Но разве можно ожидать справедливости или хотя бы простой честности при выполнении законов, которые сами зиждутся на величайшей несправедливости? Нужно признаться, что в этом отношении американцы на редкость последовательны.