– Тетушка Лизбет?…

Глаза открылись. В них лежала тень.

– Ты. Мария. Я тебя ждала… Сядь сюда.

Я села на край постели. Рука ее высовывалась из-под одеяла, и пальцы обрывали с него невидимые волоски. Один за другим. Или же это просто судорога. Меня трясло, и слезы наворачивались на глаза. Здесь умирала не та, кто называла меня постыдными прозвищами и до полусмерти морила работой, а та, кто ставила перед маленькой Марихен тарелку с похлебкой, прижимала гроши к моим синякам, укрывала и крестила меня на ночь. Я вспомнила об этом, когда оказалась от нее далеко, а теперь она умирает.

– Я грешна… виновата перед тобой.

– Не говорите так. Вы ни в чем не виноваты, мамочка Лизбет, я люблю вас, и всегда любила, - я шептала и давилась слезами, сама себе удивляясь - куда пропала ненависть, заставлявшая меня сжимать кулаки и придумывать самые обидные слова, которые, дайте срок, я ей непременно скажу? Ненависти не было.

– Ты знаешь…

Я ждала продолжения.

– Ты все уже знаешь?

– Знаю? О чем?

Она повернула голову, чуть подняла руку, коснулась ледяными пальцами моей щеки.

– Серьги. Значит, ты их взяла… только эти… зачем?…

Коралловые сережки моей родной матери, из шкатулки Дядюшки.

– Это муж подарил, - я соврала не задумываясь, ведь перстень с кораллом, что был у меня на руке, в самом деле подарил муж.

– Он был здесь. Он тебе… если не сказал, то спроси… я не могу… Дом этот будет твой. Деньги, ты знаешь, где. Возьми. Все твое.

Не помню, отказывалась я или благодарила, а потом учитель взял меня за руку, платком вытер мое лицо, поднял с колен и вывел из комнаты. Внизу он повернул меня к свету и строго спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Я? Хорошо, все в порядке, спасибо. Спина немного болит, но это оттого, что мы долго в дороге…

– Так, доигралась. Девушки!
– Эта - твоя служанка?… Сестра?! Ах, мужнина сестра, прошу меня простить… - (Я еле вспомнила, что теперь Янке следует быть не сестрой мне, а золовкой - какие сестры у безродных?) - Берите ее под руку, барышня, поведем ко мне. Здесь ей оставаться нельзя.

Я оперлась на Янкину руку, не вполне понимая, зачем надо куда-то идти - мне хотелось лечь. При чем же тут поясница, разве там должно болеть, когда… Но боли усиливались, и я ощутила смутный страх: вдруг и в самом деле произойдет то, чем меня пугали…

– Ну, кто? Кто у тебя, говори, молодая маменька!

Я слышала бодрый голос повитухи, другой женский голос, весело сказавший: «Да она не разглядит, поднесите поближе!», Янкин смешок и плеск воды; видела маленькое личико, искривленный рот и мокрые вихры, но то ли слезы застили мне глаза, и никак не удавалось их сморгнуть, то ли что-то случилось со зрением - все расплывалось. Впрочем, я знала и так, всегда, с самого первого дня.

– Сын. Иоганнес.

– Ого, прямо-таки сразу Иоганнес! На-ка, вот тебе твой Иоганнес, подержи у себя, пока я пеленки расстелю.

Мой сын был мокрый, горячий и такой маленький, какими, казалось мне, не бывают человеческие существа, и он прильнул ко мне так доверчиво, как до сих пор никто на свете. Потом его забрали и на все мои вопросы со смехом отвечали, что позаботятся о моем ребятенке как нельзя лучше, я могу спать спокойно, небось не бросят на улице. Говорили так, вряд ли злобно намекая, едва ли они знали, кто я есть, и не все ли равно? Роды продолжались десять часов, и меня сморил сон.

Когда я открыла глаза, рядом со мной был господин Майер. Совсем как в детстве, когда я болела крупом и, очнувшись от жара, увидела его, а он улыбнулся краешком губ и сказал по-латыни: заманила меня в гости, притворщица, - нарочито серьезным тоном, чтобы тетушка Лизбет думала, что он говорит сам с собой о важных медицинских материях…

– Все у тебя хорошо. Твой сын спит, как проснется, приложим к груди. Двух недель не дотерпел, если ты верно мне все сказала, а какой красавец! Вставать тебе пока не надо, но если хочешь есть или пить, только скажи.

– Тетушка Лизбет - что с ней?

Господин Майер поколебался, затем сказал твердо:

– Тетушки твоей больше нет. Она скончалась этой ночью. Я скрывал от тебя ход ее болезни, так как боялся… того, что ты в самом деле вытворила. А теперь больше не думай об этом, отныне твое занятие - ребенок.

– Да, я знаю. Хорошо, не буду, - покорно ответила я. Да, отныне я не сама по себе, отныне я - мать, и привыкать к этому титулу было трудно. Я вспомнила высокую кровать, застеленную чистым, и потом страшное круглое кресло для рожениц. То, чего я втайне боялась, так быстро осталось позади, а что было впереди? Теперь я, судя по всему, лежу в доме учителя, и тут же где-то мой ребенок, и едва ли госпожа Майер от всего этого в восторге. Не слишком-то она меня любила, пока я была девицей-прислугой, с чего бы ей обрадоваться замужней Марихен, то ли докторше, то ли соломенной вдове, которая свалилась к ней в дом со своим дитятком от неизвестного мужа?…