Матовую линзу, облитую водой, проверяют свечой, а для полированной есть свои хитрые способы. Сначала - радуги, живущие между одним и другим стеклом, потом экран и тончайшее лезвие. Да где его взять, это лезвие? Закаленные ланцеты, тоньше травяного листа, были в инструментарии Кристофа - я любила их рассматривать, но инструменты он взял с собой… Чем плохи мысленные разговоры - нельзя открыть свою тоску даже самой себе.

Ну что ж, на нет и суда нет, - торопливо отозвался отец.
– Волос подойдет, если натянуть его.

Но мой волос оказался слишком светел, неудобно было смотреть. Янкина серебряная коса не годилась тем более. И тут вошла Ада, прямо с кухни - растрепанные темно-каштановые пряди касались щек.

– Ада, миленькая, дай мне один твой волосок - испытать линзу, - попросила я.

– Чего? Волосок?!
– маленькая девушка схватилась пальцами за свои космы и глянула так, как будто я ей предложила обриться наголо.

Блестящая мысль! Ты бы еще кварту крови у нее спросила!

Беззвучный окрик отца привел меня в соображение. Девушка служит в доме чернокнижника, страхов натерпелась, разговоров наслушалась, насилу-то привыкла, и тут хозяйке зачем-то понадобился ее волос… Слышала Ада его или нет, но глаза выпучила еще дальше. И что же мне теперь делать - объяснять ей про световые лучи и движение их в стекле?!

– Ах нет, пожалуй, не надо, - сказала я.
– Принеси черных шелковых ниток.

Потом я показала Аде, как линза пускает солнечные зайчики и увеличивает то, что находится под ней. Я надеялась, она решит, что речь идет всего лишь о пустой господской забаве, но в душе понимала, что совершила опасный поступок. Теперь у девушки есть что ответить любопытным, и даже если она ничего от себя не добавит - это сделают пересказчики. Долго ли простой лупе превратиться в магический кристалл?

Именно, именно, вот так мы и попадаемся. На самых простых вещах,– грустно отозвался он.

– Я дура. Отчего вы меня не браните?

Отчего-отчего. Оттого что сам был не умнее, и сейчас, и прежде. Давай-ка с рукоделием заканчивать, на будущее ограничимся разговорами.

Были, впрочем, и в разговорах предметы, которых отец избегал, числом всего три: судьба моей матери, его собственная страшная смерть и гороскоп Кристофа. Первые два запрета он объяснял моим положением и характером пути, которым поступали ко мне от него сведения. Мол, годится ли женщине в ожидании ребенка не только слушать, но переживать и ощущать любовную историю, приключившуюся с ее собственной матерью? А равно и ужасную гибель отца? Вопросы риторические. Впрочем, относительно гибели я кое-что выспросила.

Янка не ошиблась, это было самоубийство. Верной была и догадка Кристофа: он использовал яд. Но, видно, яд не подействовал так быстро, как ожидалось. Весточка о смерти достигла преисподних княжеств быстрей, чем душа перенеслась в безопасное место, - и по душу явился демон, но исторгнуть ее не смог, как ни трудился… Более ничего я не выведала и, признаться откровенно, не жалела о том.

Что до гороскопа моего супруга, - тут он ничего не объяснял и даже не отказывал мне впрямую, но просто умолкал, произнеся два-три слова. Счастливый ли гороскоп?
– Это не астрологический термин.
– Есть ли в нем я?
– Теперь вижу, что есть, а прежде принимал эти знаки за хорошего друга, ибо представить не мог, что он женится в такие лета.
– Сколько ему жить?
– Мария, с этим ступай на базар к гадалкам! Угроза жизни была у него и пятнадцать лет назад, и восемь, и сейчас есть. Здоровья же ему достанет еще лет на тридцать, трезвеннику-праведнику!

– Но почему же, в конце концов, вы так уверены, что он не погибнет? Уже несколько раз проговаривались!

Я такого не говорил. И в гороскопе этого нет. Но он везучий, если на то пошло, он faustus, не я. Благоприятные влияния у него сильны, сильнее неблагоприятных. Вот все, что могу тебе сказать.

Что радует - наша экспедиция выбрала совершенно иной путь, чем губернатор, которому доминус Иоганн сулил наибольшие несчастья. Мы не стали углубляться в леса, а поскакали на лошадях через… луга и поля, если эти слова подходят для земли, покрытой травой, по которой можно ехать месяцами и не достичь леса. Лошади были сыты, чего я не сказал бы о нас. Промышляли охотой, тут есть птицы, пригодные для жаркого. Видел я и ту крысу в рыцарских латах, которую испанцы зовут armadilla. Потешная зверушка.

Хотел бы я, чтобы ты, моя радость, тоже видела все это - море травы до самого горизонта, чужие звезды над горизонтом, огромные муравейники, невиданных животных и странные листья трав, диковинных людей… Но что до людей - молодой женщине, тем паче немке, здесь не место. Нигде на этой земле, полной распутства и жестокости. Я и сам бы не хотел здесь быть, но меня никто не спросил. Буду смотреть за двоих, и если Господь даст мне вернуться, все тебе расскажу.

Зимой тут засуха, летом дожди. Скоро все иссохнет до последнего ручейка.

Мы достигли гор, и тут к нам присоединилась госпожа Исабель. Эта старая дама, лет не то пятидесяти, не то восьмидесяти, облаченная в два одеяла - одно вокруг пояса, другое на плечах, сколото большим и красиво отполированным гвоздем от подковы - путешествует в паланкине, несомом четырьмя рабами, восседая в нем с таким величием, которое сделало бы честь ее тезке, покойной королеве испанской. «Госпожа Исабель» - имя, данное при крещении испанским падре. Верно, мать назвала ее иначе, ведь в то время, когда она родилась, христиан тут не было. Но индейского своего имени она не говорит, представляется, будто не понимает вопроса. По-испански она, однако, изъясняется много лучше меня.