Она снова выпрямилась, опустив на колени шитье, и сжала губы. Удар попал в цель? Или добропорядочную женщину рассердила праздная болтовня незваного гостя?

– Та женщина не устояла перед его посулами, - а я полагаю, он представлял свои намерения чистыми и возвышенными, обещал взять ее в жены, ибо таков был его обычай, - но не того он желал в действительности, о чем говорил. Он бросил ее и уехал, не заботясь о том, что с ней станет, а позже кто-то ему сказал, что у несчастной родился ребенок.
– Добропорядочная женщина молча негодовала.
– Вы ничего не слыхали об этой истории?

– Нет.
– Слишком поспешно ответила или просто резко?

– Да, впрочем, это и понятно: люди охотнее прощают подобные грехи вдовам, чем девицам, и я склонен полагать, что большой беды с этой молодой женщиной не случилось. Может быть, ребенка взяли на воспитание в монастыре, или же она подбросила дитя, и если нашелся кто-то, подобный вам…

Госпожа Хондорф дожидалась, пока я договорю.

– Так вы ничего не знали об этом? Жаль, ибо мне пришло на ум, что тем ребенком могла быть Мария.

– Все возможно в земной юдоли, но Боже небесный, откуда мне знать?

– Те люди, что принесли ребенка, ничего вам не сказали?

– Служанка нашла ее на крыльце. Я никого не видела.

С тем ее и возьми. Да с какой стати ей сознаваться, даже если я прав? Теперь, когда все, кто мог бы опровергнуть ее ложь, мертвы или очень стары - а будь они и молоды, как их сыскать?

– Да верно ли вы ее муж? Болтаете невесть о чем, выспрашиваете о ней… Не желаете сказать прямо, что у вас на уме?

– Ничего, кроме того, что уже сказал, клянусь вам в этом.
– Вздумай я сказать прямо, она меня выставит, не даст и договорить, чтобы Амальхен поняла поменьше, - неважно, правдивы ли мои догадки или нет. Впрочем, она-то сейчас могла вообразить, что я из судейских и, прикрываясь наглой ложью, выкапываю на свет прискорбную историю дочери блуда, совершившей какие-то преступления. Тем меньше ей поводов для откровенности.
– А чтобы подтвердить, что я муж Марии, я представлю вам любые доказательства.

– В этом нет нужды.

– Тогда простите меня снова, и всего вам наилучшего.

– Постойте.

Я обернулся.

– От чего же умер этот ваш приятель? Вы не сказали.

– А, он… Разве я сказал, что он умер?
– Глаза ее расширились.
– Впрочем, вы угадали. Он умер злой смертью, которую не подобает описывать, и многие достойные люди в нашем городе полагали, что ему воздалось по грехам.

Она перекрестилась, странно растянув рот: не то усмешка, не то гримаса плача.

…Выбежав вслед за мной на крыльцо, Амалия схватила меня за рукав и доверительным шепотом спросила:

– Господин ученый, а вы правду сказали хозяйке, что взяли Марихен девушкой?

Видать, крепко припекло любопытство.

– Не след бы отвечать, но отвечу: конечно, да. А вот тебя, милая девица, никто замуж не возьмет, если будешь задавать подобные вопросы, - посчитают, что дурочка. Прощай.

Медленно я вышел со двора. Добыл ли я доказательства, которых искал? Стоит ли мне рассчитывать, что кровь матери защитит мою любимую от посягательств преисподней? Не в большей мере, чем я полагался на это три дня назад. Так или иначе, я не собирался ехать по городам и весям, отыскивая родных Лизбет с тем, чтобы, вполне вероятно, услышать от них ту же ложь (или ту же правду), и не собирался также откладывать задуманное ни на день. Ибо если кто из смертных и защищен от упомянутых посягательств, так это тот, кто сам с Божьей помощью противостоит им.

Ночь началась дурно. Уснуть я не могла: чуть появлялись сонные видения, я принимала их за голос гомункула, пыталась разобрать и понять, и хоть сознавала свою ошибку, избавиться от наваждения не умела. В какой-то миг, снова разлепив веки, я увидела Янку, сидящую на моей постели, в меховой мантии поверх рубахи.

– Тебе плохо?

– Не спится.

– Что-то завелось.

Эти странные слова она произнесла уверенно и деловито.

– Что?

– Что-то завелось в доме. Те, кто… не люди. Духи.

– Духи?
– Мне некогда было забавляться ее немецкой речью.
– Почему ты так решила?

Девочка нахмурила брови, подбирая слова.

– Я знаю. Ты не спишь - он тебе не дает.

– Он?

– Я не знаю, как по-немецки. Вот такой (она ладонями показала рост существа), или такой (чуть побольше). Он живет в чулане, в печке. Бывает добрый, бывает злой. Может, подарков хочет. Я ищу, где он.

– Вот оно что…

Дикое польское суеверие пришлось как нельзя кстати. Домовой ли, неистовый бес, что скрипит половицей, или гомункул - велика разница? Да полно, суеверие ли это, в устах моей до странности прозорливой сестренки?