Накануне похорон Катя попросила встречи со старшим инспектором по делу об убийстве Арманда и Дэвида высоким, худощавым мужчиной с рябым лицом по имени Хамзе. Первое, что она узнала – в расследовании этого дела не было никакого прогресса.

– Мне бы хотелось просмотреть ваши рапорты, – сказала она.

Он охотно согласился. Видимо, он предвидел это, потому что представленные им папки вскоре завалили весь стол Кати.

– Эта папка о религиозных экстремистах, – пояснил Хамзе. – Эта – о палестинцах. А здесь список лиц, которые основательно задолжали казино. Отсюда видно, что федеральная полиция в Египте, Иране, Ираке и Сирии проводит расследование в соответствии с национальной юрисдикцией. – Сыщик открыл следующую папку. – Здесь материалы о самом факте покушения. Мы выяснили, что выстрелы были произведены из вагончика, когда фуникулер спускался с горы, мимо яхт-клуба, в направлении бухты. Выбор места великолепен. Абсолютная гарантия, что убийце удастся скрыться.

– Почему вы так думаете?

– Потому что в мире немного людей, которые могут стрелять с такой точностью с двигающегося объекта по целям, которые тоже могут передвигаться.

– Хотите ли вы этим сказать, что не считали до начала вашего расследования, что выстрелы могли быть сделаны из вагончика?

Сыщик неловко поежился:

– Только значительно позже мы сообразили, что можно провернуть дело именно так.

– Но вы только что сказали, что имеется всего несколько человек, которые способны произвести такие выстрелы. Не сужает ли это количество подозреваемых?

– Могло бы сузить, мадемуазель Мейзер, – холодно ответил Хамзе, – если бы знать, кто это такие и где их искать.

– Значит, нам предстоит ответить на вторую часть вопроса, – резюмировала Катя. – Кто нанял убийцу?

– Увы, проблем здесь не меньше, – отозвался Хамзе, вскидывая вверх руки. – Никто не сможет непосредственно нанять такого человека. Нанимающий и убийца никогда не захотят увидеть друг друга. Подробности будут передаваться либо через доверенных третьих лиц, либо косвенно – по телефону, телеграммой, даже через газетную рекламу, сформулированную завуалированно.

– Даже если дело обстоит именно так, вы должны определить круг подозреваемых с точки зрения мотивов.

Брови Хамзе изогнулись.

– Вы так думаете, мадемуазель? И какие же тут могут быть мотивы? Не могли бы вы нам помочь в этом отношении?

– Нет, но…

– В действительности вы совсем не можете помочь нам, верно? – продолжил свою мысль инспектор, чеканя каждое слово. Потом Хамзе собрал все свои бумаги. – Я оказал вам любезность, мадемуазель. Полагаю, что ваш тон и намеки продиктованы горем. Если позже вы вспомните какие-то подробности, которые, по вашему мнению, могут оказаться полезными, сразу же звоните мне. А пока что я выражаю вам свои соболезнования. Будьте здоровы, мадемуазель.

Кортеж включал двадцать машин, в том числе машины президента Ливана и всех членов кабинета. За машинами следовала первая шеренга пришедших на погребение, представляя собой сливки бейрутского и международного общества. Дальше двигались сотрудники казино и тысячи рядовых граждан, которые пришли, чтобы отдать дань своего уважения.

По настоянию Джасмин Катя ехала в первой машине вместе с членами семьи. А впереди скользили на одном уровне друг с другом катафалки, их платформы украшены таким образом, что укрытые ливанскими флагами гробы, казалось, плыли на фоне цветов.

За все время перед похоронами Катя встретилась только с одним человеком, который специально приехал на скорбные похороны Дэвида, высоким, молчаливым мужчиной, который представился как Чарльз Свит, заместитель Дэвида в Женеве. Она попыталась втянуть его в разговор, но, несмотря на все свои старания, получала лишь односложные ответы.

– Мы все грустим по-своему, мисс Мейзер, – сказал ей этот американец. – Но обещаю вам одно: ни я, ни другие в «Интерармко» не успокоятся до тех пор, покуда не будет найден и не получит по заслугам убийца Дэвида и мистера Фремонта.

Процессия растянулась в сторону холмов в районе Джуни, и там, откуда открывается вид на море, упокоили прах двоих мужчин. Когда маронитский священник произносил последние слова, Катя взирала на море, казавшееся лишенным времени… безжалостным. Потом она повернулась и наблюдала, как в могилу Арманда Фремонта опускают пустой гроб.

Возвратившись на виллу, Катя нашла ее, как и предполагала, удивительно пустой и тихой. Устроившись в библиотеке, она вспомнила про свою многообещающую юридическую практику в Беркли. Жизнь там протекала просто, несмотря на социальные протесты и бурные отношения с Тедом. Теперь она не узнавала себя, не знала, чего она хотела или куда ей надо ехать.

Мысль о возвращении в Нью-Йорк больше терзала, чем страшила, Катю. Возвратиться и не оправдать ни себя, ни Эмиля Бартоли значило расписаться в своей несостоятельности. Это означало также, что ей не следовало ждать для себя пощады ни со стороны окружного прокурора, ни в суде. Если она покорится им, то все пропало.

Наступила ночь, а она так и сидела в темноте, горюя, предаваясь беспокойным мыслям. Когда прозвенели колокольчики, висевшие над дверью, единственное, что она смогла сделать – заставила себя встать, дотащиться до входной двери и посмотреть в глазок. На нее взирало симпатичное, но незнакомое лицо.