Когда я здесь был в последний раз? Лет двадцать прошло, не меньше.

Живем в двух шагах, но этих двух шагов давно уже не проделываем.

Беатриса меня от театра отучила, отлучила. Она из всех искусств признает музыку, сложную поэзию и авангардную живопись: “А все, что игра, – это пошлость. И театр, и футбол”. И сама она ни в чем, нигде не играет. А я такой игруля оказался. До чего доиграюсь, например, сегодня?

За пять минут до начала спектакля на первые ряды надвигается мощный культпоход воротил бизнеса. Как разведчик или снайпер, уставляюсь в окуляры. Публика отборная: все отменно упитанны. Вот эта, в желтом платье, не иначе как вышеупомянутая подруга Танька, “полная оторва”.

Действительно, очень полная, с придурковато-чувственной мордочкой – уютный вариант для безответственной одноразовой релаксации. А это суровое, недоброе лицо – неужели Вита? Я даже убираю бинокль, чтобы доподлинно опознать ее по контурам тела, покрытого тканью пронзительно алого цвета. Лично на меня она так отчужденно не смотрела даже до начала нашего знакомства, во время случайной встречи у ресторанного столика. Да, Петя, не знаю, чем ты это заслужил, но жизнь почему-то склонна поворачиваться к тебе самой лучшей стороной.

Но пока она поворачивается к тебе спиной, и свет гаснет. Танька – справа от Виты, а о сидящем слева покровителе по его аккуратно постриженному седому затылку ничего сказать нельзя.

Да, так что на сцене? Пьеса действительно английская. Сюжет, прямо скажем, из пальца высосанный: что-то там про приятеля Байрона, домашнего учителя в аристократическом семействе. Каким-то образом эта старинная история позволяет уточнить биографию великого поэта: может получиться, что он из Англии уехал в свое странствие на месяц позже. По сей причине страшно суетятся персонажи из двадцатого века, куда время от времени переносится действие. Якобы предстоит сенсация. Неужели современные англичане и американцы так уж сильно просекают Байрона и его эпоху, чтобы заторчать от подобных филологических изысков?

Из “моего” состава, то есть труппы двадцатилетней давности, на сцене только Неведомский, остальные – новобранцы. Алиса Фрейндлих заступила сюда еще при Товстоногове, но уже не при мне. Для меня она осталась актрисой ленсоветовской, ну и, конечно, киношной. Играет она сегодня какую-то леди, а голосок этот неповторимый, чуть присюсюкивающий, сразу “Служебный роман” напоминает. И когда, согласно тексту пьесы, Алиса Бруновна начинает выступать против ношения панталон и свои юбки так кокетливо кверху подбрасывает, становится ясно, что зовут нашу леди – товарищ Калугина. И только секретарши-Ахеджаковой для компании недостает. Вот такое стариковское восприятие у меня теперь.

А кто мне по настроению пришелся – так это Толубеев. Я даже не вник, кого он там конкретно играет в сценах из двадцатого века. Заводной мужичок, носится по сцене, нервничает и очень напоминает одного зрителя, который едва сдерживает свои страсти, сидя в четырнадцатом ряду.

Но публика реагирует хорошо, с пониманием. Это я как бывший, но опытный театрал спиной чувствую. Да, Петя, приотстал ты от мирового искусства. Скучно тебе становится от того, от чего культурным людям весело. Вот ведь и уступившая тебе лишний билетик пожилая дама интеллигентно сияет: замысловатый сюжет ей явно по сердцу.

Антракт. Вместе с соседкой движемся в сторону дамского туалета, она

– понятно зачем, а зачем я – пока не ясно.

Красная Вита и желтая Танька бросаются в глаза мгновенно. У Виты все то же сердитое выражение на лице. С подругой меня не знакомит, негромко ей командуя:

– Ну, Тань, ты иди пописай, а мне с человеком поговорить надо.

И тут же золотистые искорки возвращаются в карюю темноту, губы растягиваются в такую мне знакомую улыбку.

– Ну как ты?

– А как ты?

Сидим и радостно молчим – втроем. Есть Вита, есть я, и есть любовь между нами.

– Ну и где же мы с тобой будем целоваться?

Мне ничего в голову не приходит. Молчу. Звонки разгоняют публику.

Вдруг Вита так раздумчиво вопрошает:

– А не слабо тебе в дамский туалет пройти?

Мне? Слабо? Мгновенно сосредоточиваюсь, и мы с Витой, как два агента

ФБР в американском боевике, врываемся в опустевшее помещение.

Прячемся в кабинке, Вита закрывает дверь на задвижку и начинает освобождать меня от джинсов.

– Они на пуговицах, – словно извиняюсь я.

– Пуговки такие сексапильные, – мурлычет она.

Сильные руки меня властно усаживают – и вдруг мгновенная вспышка прорезает мою память. Не в первый раз в жизни очутился я в дамской комнате – во второй! Года три, не больше, мне было, когда мама с подругой отправились вечером в наш главный новосибирский кинотеатр, и меня им пришлось прихватить. Отец в отъезде, наверное, был – в

Москве или в Ленинграде. Картина была “переживательная”, о любви, неинтересная настолько, что я все время ерзал и в конце концов зашептал, что хочу по-большому. Мама с досадой оторвалась от экранных страстей, схватила меня за руку и не просто повела – стремительно поволокла по коридору к двери с буквой “Ж”. Очень она напряжена была. Оголила мне зад, устроила на стульчак, а я в непривычной обстановке ничего сделать не мог. Дальше не помню.