– Что ж, молодец, – продолжал ехидно похваливать Сиба. – А я вот решил жизнь за справедливость отдать. Нет больше сил видеть всю эту мразь вокруг. Оргию. – Выжидающе посмотрел на Чащина, но не дождался реакции. – Мы им не дадим спокойно страну курочить. Мы, бляха, их ушатаем! Нарком, наливай… Меня, – Сиба потянул бороду к Чащину, – прикинь, уже восемнадцать раз вязали, два раза так отхерачили – по неделе кровью ссал. Понял? Но мы… – Сиба сжал кулаки. – Слышал про нас? АКМ?

Конечно, Чащин время от времени видел сюжеты в новостях, где эти или подобные им ребята то горланили на митингах, то отбивались от омоновцев, устраивали лежачую забастовку на площади Революции. Но, чтобы показать, что он не с ними, нисколько им не симпатизирует, скривил губы, мотнул головой:

– Да нет. Я политикой не интересуюсь.

– Зря. – Сиба принял стопку. – Зря. Надо интересоваться, чтоб знать, на какую сторону баррикады встать, когда начнется. Но, учти, мы не каждого на своей стороне принимать будем.

– Хм… Красиво звучит, грозно. – Чащина затрясло, скулы болезненно повело в сторону. – Но понимаешь, Кирилл, ничего не начнется. Зря пыжишься.

– Начне-отся… Ладно, давай выпьем.

Выпили, но уже не так дружно. В соседнем зале зазвучал резкий, агрессивный, усиленный динамиками девичий голос:

– Мы молоды и красивы! Мы учимся, работаем, а не глушим водку, чтобы притупить чувство страха, которое испытывает вся нынешняя политическая элита. Они скоро уйдут. Это вопрос трех-пяти лет. И тогда придем мы!

– Кто эт такая горластая? – нахмурился то ли Льюис, то ли Коба.

– Машка. Дочка этого чмокалы.

– М-м! – лицо то ли Льюиса, то ли Кобы почернело от ненависти: -

Подловить бы ее где и опустить по полной. Тварь.

– Э, ты чего, – напомнил Нарком, – дочь за отца не отвечает.

Сиба дернулся:

– Ответят, все ответят.

– Кирилл, сколько лет-то тебе? – спросил Чащин.

– Мне? – Сиба на секунду задумался. – Мне двадцать три. А что?

– Молодой еще. Тебе, значит, в девяносто первом лет десять было.

– И что?

– Да жалко тебя. Ты под дубинки лезешь, судьбу себе портишь, а за что – не представляешь. Ничего там хорошего не было. И скинули ваш коммунизм поэтому за три дня.

– Погоди-и, – зарычал, распушил бороду Сиба, – ты коммунизм не трогай!

– Ха-ха! Драться полезешь?.. Да, молоде-ец, – анархия тебе надоела, новую игрушку нашел? Теперь, значит, – “пылающей тропой мы идем к коммунизму”?

– Не надо мне тут Летова цитировать. Он все – стерт, забыт… Да ты знаешь вообще, что происходит?! Да по всей Руси!.. Везде чудеса!

– Сиб, – пихнул его локтем Нарком, поймав тревожный взгляд официанта, – потише. Соблюдай.

– Да как! Он ведь!.. – Сиба свирепо, но и с жалостью смотрел на

Чащина. – А ты знаешь, что в Балашихе, в доме одном, портрет Ленина замироточил? У старика, ветерана войны, висел в комнатке, и – капли появились у глаз, и аромат пошел… А в городе… забыл название… попа лишили сана и от церкви отлучили…

– Село Конь-Колодезь Липецкой области, – подсказал Нарком.

– Аха!.. И знаешь, за что? Что он памятник Ленину приказал снести.

Вот так! Сама церковь теперь за Ленина!..

Чащин следил за каждым движением Сибы, внутренне подсобрался – с психами сталкивался редко.

– За ЦДХ, где памятники стоят, вообще происходит… Над головой

Дзержинского, Сталина, остальных – свечение. Понял? Как нимбы! Уже тысячи людей видели, могут доказать. Это ведь знаки. Знаки, что нужно опять…

– Так, Кирилл, извини. – Чащин быстро поднялся, отступил на шаг от стола, вынул из бумажника пятьсот рублей. – Извини, мне пора.

– Не, ты чего? Ты послушай…

– Кстати, Кирилл, родители-то как у тебя? Нормально?

– Родители? – На лице Сибы появилось замешательство. – При чем здесь родители? Я их ненавижу. Черви.

– А ты работаешь?

– Да что за вопросы, бляха?! Никогда я не буду работать на антинародный режим! Никем!

Чащин усмехнулся, готовясь припечатать этого революционера:

– А где ты живешь, Кирилл? А?

– Там же. Ты помнишь… Да ты сядь…

– Минуту. А где питаешься? Одеваешься? Кто тебе деньги дает? На что ты эту косуху купил? Беретик?

– Чего?

– Молодец, Кирилл. Это ты у нас хорошо устроился. Удобно. Коммунист.

Хлопнул Сибу по плечу и пошел к выходу.

– Дэ-эн! – голос Димыча. – Ты куда? Мне договориться надо! Важное…

Тот осенний день оказался на редкость удачным. Мама потом часто вспоминала его со слезами радости. Но Денис осознал удачность позднее, а тогда, увидев маму во дворе школы, сначала испугался: значит, ее зачем-то вызывали – из-за курения на переменах или из-за его трех двоек подряд по английскому?..