Изысканные особы были повсюду, и не только американцы. Англичане жаловались своим спутникам, что никто на континенте не понимает истоков величия Британии.

— Все дело в нашей выносливости! — твердил один.

— Все дело в нашей промышленности, — возражал другой.

— Все дело в нашем стремлении донести цивилизацию до несчастных негров во всем мире, — талдычил третий.

«Все дело в нашей кровожадности», — заметил про себя Пилигрим.

Когда принесли кофе и коньяк, Форстер осмелился спросить:

— С вашего позволения, сэр… Почему мы выбрали Париж?

Пилигрим положил левую ладонь на скатерть и раздвинул пальцы так широко, как только мог. Второй рукой он водил по краю бокала, то и дело смачивая палец слюной, чтобы усилить эффект.

— Мы приехали сюда, чтобы похитить одну даму, — ответил он.

На Форстера повеяло до боли родным шерлокхолмством. От возбуждения у него даже мороз по коже пошел. Похоже, ему предстояло сыграть роль доктора Ватсона.

Вспомнив персонаж, которого он собирался воплотить, Форстер погладил усы.

— И что это за дама, сэр?

— Мадонна Элизабетта дель Джокондо, — откликнулся Пилигрим. — Джоконда.

Мона Лuза.

Форстер побледнел.

— Но мы не сможем, сэр! Нам не позволят…

— Конечно, не позволят, — улыбнулся Пилигрим. — С какой стати? Это величайшее сокровище Франции. И скоро она станет нашей.

Форстер смотрел на него во все глаза. Потом заставил себя отвести взгляд. «Ничего не говори! — велел он себе. — Ни единого слова!»

— Какой приятный вечер, Форстер! — сказал Пилигрим, отпив глоточек вина. — Чудный вечер!

— Да, сэр, — отозвался Форстер. — Вечер на диво хорош.

В субботу утром, двадцать девятого июня, Пилигрим с Форстером пришли в Лувр. Пилигрим сразу заметил изменения, произошедшие в музее за последние три года. Многие картины, особенно самые известные, были застеклены. Сделали это по указу заведующего государственными музеями Теофиля Омоля, который, в свою очередь, выполнил просьбу хранителей Лувра. Беспрецедентное застекление писанных маслом полотен было выванo участившимися в последние годы актами вандализма. Рубенса измазали экскрементами (их благополучно смыли), Боттичелли порезали ножом (картину отреставрировали), а Джотто обнаружили наполовину вырезанным из рамы, что свидетельствовало о попытке похищения (к счастью, сам холст не пострадал).

Несмотря на то что все три произведения удалось спасти, хранйтели музея боялись, что в следующий раз очередную картину либо украдут, либо изрежут так, что ее невозможно будет восстановить. Стекло казалось единственным выходом. Как ни странно, никому не пришло в голову усилить охрану.

Когда застекленные полотна вновь повесили на стены, публика возопила от возмущения. «Как можно смотреть на картину, если вйдишь в ней только себя?» «В Лувре появился новый зеркальный зал — почище, чем в Версале!»

«Позор Омолю и его лакеям!» — так называлась одна из газетных статей, в которой министра и хранителей обвинили в том, что они застеклили «Мону Лизу», поскольку оригинал был похищен и администрация, желая скрыть это от публики, подменила его подделкой. Омоль ответил газетчикам, что с таким же успехом можно украсть башни собора Нотр-Дам. Через несколько дней он пожалеет об этих словах.

Из-за наплыва туристов в Лувре было полно посетителей. К десяти часам Пилигрим с Форстером еле протолкались через толпу в зал Карре, где между «Обрyчением святой Екатерины» Корреджо и «Аллегорией Альфонсо д' Авалос» Тициана висела «Мона Лиза».

Как выяснилось, зал был набит битком не только из-за «Моны Лизы». В нем разыгрывался спектакль, удерживавший зрителей на месте дольше обычного. Там сидел человек — и брился.

Форстер, расспросив народ, узнал, что это Ролан Доржелес, довольно известный в Париже писатель. Он пришел в музей вместе со своим камердинером и со всеми необходимыми причиндалами с утра пораньше без пятнадцати десять. В зале стояло походное кресло, чашка, кyвшин с горячей водой, рядом лежали бритва, расческа и мыло для бритья. Сам писатель завернулся в большое белое полотенце.

Зеркалом ему служил застекленный автопортрет Рембрандта. Это представление, и смешное, и дикое одновременно, было задумано Доржелесом как протест против пакрытых стеклом живописных полотен. Оно незамедлительно привлекло внимание прессы, и писатель с намыленным подбородком появился на карикатурах в нескольких газетах.

Пилигрим, за которым, как тень, следовал Форстер, шел по залам неторопливой — из-за толпы — походкой. Он хотел, чтобы и его, и Форстера заметило как можно больше охранников. Кроме того, при входе в музей он назвал свое имя и попросил передать визитку главному хранителю музейных сокровищ Эмилю Монкрифу. Тот должен был узнать имя Пилигрима, достаточно известное в узких кругах.