Они также обсудили проблему отращивания усов, и Форстер признался, что это занятие для него в новинку.

Перуджа был невысок, даже ниже Форстера. Смуглое, довольно привлекательное лицо — правда, слишком серьезное. Поджарое, ловкое тело, отличная фигура. До странности маленькие — во всяком случае, так показалось Форстеру — руки. Однако работал он искусно и очень ловко. Форстер завороженно глядел, как маляр смешивает краски, чтобы замазать места, где старый гипс соединялся с новым.

Их разговор сам представлял собой комичную помесь английского с итальянским с вкраплениями французского.

Пока они беседовали, охранник по фамилии Верронье подошел к Пилигриму и встал у него за спиной.

С первого взгляда было видно, что он просто замещает постоянного охранника и работа его совершенно не интересует. «Мона Лиза» ничего не значила для него. Он словно говорил: «Я — сторонний наблюдатель. Мое дело присматривать за картинами, а это всего лишь одна из них».

— Вам нравится? — по-французски спросил Пилигрим.

— Ничего. Хотя грудь могла быть побольше.

Пилигрим улыбнулся. Он помнил ощущение тяжести этих грудей.

— Она была довольно миниатюрной женщиной.

— Она же сидит! Откуда вам знать? Мне, например, не хотелось бы заниматься с ней любовью.

— Да? Интересно почему?

— Не люблю я, когда бабы превосходят меня в чем-то. Женщина должна знать свое место.

— По-вашему, она в чем-то вас превосходит?

— Она глядит на всех свысока, хотя я не назвал бы ее красоткой. По-моему, она слишком холодная. В ней нет человечности.

— Вы, случаем, не студент?

— Нет.

— Вы говорите как студент. Ничего не знаете, однако беретесь судить обо всем.

Это была ошибка.

— Я не дурак! — возмутился Верронье. — Так же, как и вы, судя по вашей мазне, не художник. По-вашемy, человек не имеет права на собственное мнение?

— Имеет, конечно, — сказал Пилигрим. — Извините. Мне просто кажется, что вы ошибаетесъ. По-моему, она очень человечна.

— На вкус и цвет товарищей нет. Если бы у меня была такая женщина, я хотел бы, чтобы она смотрела на меня снизу вверх.

— Понятно.

Наступило неловкое молчание. Пилигрим прекратил рисовать. Верронье кашлянул.

— Я вас оставлю на минутку, — сказал он. — Пойду в туалет выкурить сигарету. А вы пока присмотрите за этим итальянцем в конце зала. Кто знает, а вдруг он вор? Итальянцы вообще нечисты на руку, как и цыгане, и другие темнокожие.

— Хорошо, — отозвался Пилигрим, возобновив работу над рисунком.

Ровно в полдень Форстер вернулся к хозяину и предложил пойти пообедать.

— А как тот человек на стремянке?

— По-моему, нам нечего его бояться.

— Он может нам пригодиться?

— Возможно, хотя я не знаю для чего.

— Давай пригласим его с нами пообедать. — Пилигрим улыбнулся, как нашкодивший мальчишка, и добавил: — В конце концов, доброжелательность рождает ответное чувство.

Они поели на площади Карусель.

Перуджа принес с собой хлеб, сыр и вино, но не отказался от груши, шоколада и вина из корзинки для пикника.

Сияло солнце. Пилигрим неплохо говорил по-итальянски и смог поддержать беседу с маляром. Как выяснилось, Перуджа был холост, тридцати двух лет от роду и приехал в Париж на заработки, поскольку в Италии царила такая нищета и безработица, что он чуть не помер с голоду.

Практически неграмотный, он мог написать свое имя и разобрать по слогам заголовки в итальянских газетах, однако за всю жизнь не прочел ни единой книги. И ему никто никогда не читал. В школу он не ходил, а считать умел только по пальцам. Тем не менее он был искусным ремесленником и много раз работал в Лувре.

Пока они ели и пили, Пилигрим расспросил Перуджу о его пристрастиях. Как и многие другие необразованные люди, итальянец жил скорее чувствами, нежели разумом, причем страсти его были глубокими и сильными. Неумение читать и писать являлось источником постоянного конфликта, раздиравшего маляра изнутри. Он не мог по-настоящему общаться с людьми — и от этого необходимость в общении становилась особенно настоятельной.

Главной страстью Перуджи был его патриотизм. «Италия — мать всех народов». Просто и прямолинейно. «La donna Italia!» — воскликнул он, подняв бокал. Кроме того, поскольку Винченцо частенько работал в Лувре, от его внимания не ускользнуло, что все выдающиеся произведения искусства были созданы итальянцами. Все до единого! Тициан! Тинторетто! Караваджо! Боттичелли! Леонардо!

Он произносил эти имена, будто выпевая их на музыку Верди.

— А главное сокровище Лувра — это Джоконда! Она сама Италия, наша общая мать!