Шрифт:
Пилигрим улыбнулся и кивнул, но ничего не ответил.
— Если бы не Наполеон, — продолжал Перуджа, — Джоконда и все прочие шедевры остались бы в Италии, где их создали.
— Наполеон? — переспросил Пилигрим.
— Конечно, — откликнулся Перуджа. — Он пришел в нашу страну и ограбил ее! Забрал все шедевры. Французы поступали так везде. Вторгались в чужую страну, воевали, убивали, жгли и уходили, оставляя позади разруху. Больше всего на свете я хотел бы вернуть итальянские картины из Лувра во Флоренцию, Рим и Венецию — туда, где они родились. И пусть бы хранились там вечно!
— Идея прекрасная, — сказал Пилигрим. — Однако нсосущсствимая.
— Ничего подобного! — возразил Перуджа. — Вполне осуществимая! Я, например, знаю, как открутить «Мону Лизу» от стены.
Пилигрим ничего не сказал.
«Вернуть ее домой, — думал он. — Да. Захотеть возвращения света. Возжелать света вместо тьмы — вот что мне нужно».
Он вспомнил свою буйную выходку в музыкальной комнате клиники Бюргхольцли. Вспомнил, как швырнул на пол пластинки и расколотил скрипку. Вспомнил свою ярость, вызванную тем, что искусство — все искусство! — ни на что не способно. А еще он вспомнил скорчившуюся на полу фигуру графини Блавинской, которая глядела на Кеселера и кричала: «Не надо!»
Захотеть возвращения света. Возжелать света вместо тьмы. Как же заставить их понять? Просто произведение искусства — этого мало. Нужно расшевелить души зрителей, читателей, слушателей. Вытащить человечество из болота жестокости и деградации, куда оно так охотно погружается. Может, спасение как раз в таких простых людях, как Перуджа, который нутром почуял, что вернуть картину на место ее рождения — значит подарить отчаявшимся согражданам лучик света?
— Проблема в том, — сказал Перуджа, — что мне духу не хватает. Я часто бывал с ней наедине, но так и не осмелился снять ее со стены и удрать.
— А если кто-нибудь поможет? — спросил Пилигрим. — Тогда у вас хватит смелости сбежать с ней?
Перуджа помолчал, затем спросил:
— На что вы намекаете, месье?
— Я с вами согласен, — ответил Пилигрим. — Я согласен, что ее место в Италии. Во Флоренции. Мне понравилось то, что вы сказали о рождении картин. Это абсолютно справедливо. Все шедевры рождаются. Их мать — это страна и ее культура, а отец — художник, скульптор, композитор или писатель.
— Я не смог бы так выразиться, — улыбнулся Перуджа, — но я тоже так думаю.
На том и порешили.
В два часа дня охранник Верронье снова пошел в туалет на перекур.
Перуджа отвинтил картину от стены.
Пилигрим вынул ее из рамы и отдал итальянцу холст, сунув его в папку.
Из зала Карре они разошлись поодиночке. Форстер бросил на лестничной клетке раму и стекло. Все трое вышли из Лувра в двадцать минут третьего.
Пилигрим дал Перудже пятьсот франков и пожелал счастливого пути.
Никто из них не оглянулся на прощание. Пилигрим с Форстером пошли к «рено» и положили корзинку, складное кресло и коробку с карандашами на заднее сиденье, рядом с канистрой. Пилигрим, сияя от восторга, кинул на корзинку плащ и сказал:
— В четыре часа мы уедем из Парижа. Но сначала отпразднуем это дело. Поехали в «Сиреневый сад» пить шампанское!
Когда они высхали на Луврскую набережную, Пилигрим проводил взглядом крохотную фигурку Винченцо Перуджи, шагавшего по улице Пон-Неф и, казалось, сгибавшегося под тяжестью папки с драгоценным грузом, зажатой под мышкой.
«Она свободна, — подумал Пилигрим. — Я свободен. Мы свободны».
Свершилось!
Теперь его ждала новая цель. Шартр.
Американский писатель и историк Генри Адамс, прочитав в 1910 году монографию Пилигрима о Леонардо «Сфумато — туманная вуаль», послал англичанину свою собственную книгу «Гора Сен-Мишель и Шартрский собор», изданную в 1904 году. После этого они стапи переписываться, хотя так и не встретились лично. (Семь писем Пилигрима хранятся в архиве Адамса в Массачусетском историческом обществе.)
Любовь Адамса к Шартрскому собору заинтересовала Пилигрима, смутно помнившего о своей работе над витражами, однако он ничего не написал об этом американскому знакомому. Пилигрим просто похвалил его книгу, и все. Адамс, в свою очередь, считал, что его связывают с «заокеанским другом», как он называл Пилигрима, особые узы. Его поразило сходство в восприятии той эпохи, которую Адамс называл «последним веком постижения, до вмешательства разума». Прочитав монографию Пилигрима, Адамс убедился в том, что правильно трактует прошлое. Американский историк никогда не расспрашивал Пилигрима, откуда тот так хорошо знает жизнь давно ушедших столетий. Он просто поверил ему как выдающемуся знатоку истории и искусствоведу.
«Голос мистера Пилигрима, — отметил Адамс в своем дневнике, — уникален и переполняет меня восторгом, поскольку, как и я сам, он отбросил пелену учености и рассудка, мешающую исследователю видеть прошлое не таким, как ему бы хотелось, а таким, каким оно было на самом деле».
Пилигрим тоже сделал записи в дневнике, касающиеся трактата Адамса о двенадцатом веке. Записи представляли собой краткий перечень попаданий и промахов. О последних он в своих письмах никогда не упоминал. «В общем, — написал в заключение Пилигрим, — он понял все верно».