Анджело. Кто это такой? Кто он, обнаженный в кресле? И когда это было? Тут явно что-то кроется. И кто рисовал юношу — сам Пилигрим или кто-то другой? Все это так загадочно, так интригующе. Уйма возможностей!

Юнг залпом заглотнул остатки бренди из стакана, взял одежду и пошел в ванную. Через пару минут он появился оттуда с пижамой, зубной щеткой и шлепанцами в руках. Все это он сложил в кожаный саквояж — вместе с бренди, блокнотом и ручкой.

В гостиной, стараясь не разбудить Кесслера, Юнг надел плащ и неуклюже влез в старые галоши.

Он подумал было, не оставить ли Кесслеру записку, но, представив, как ее читает Пилигрим — то ли по ошибке, то ли нарочно, — решил, что не стоит. «Интересно, вспомнит ли Пилигрим о том, что звал доктора? Не говоря уже о том, что он тут был…»

Юнг поднял руку, молча помахал Кесслеру, мысленно пожелав ему всего хорошего, и вышел из палаты.

Шесть часов. Или почти.

Торопливо шагая по коридору, Юнг думал: «Хочу на свежий воздух. Пускай даже холодный. Пускай даже со снегом. И даже с тряской в автомобиле».

Его ждало столько дел!

Увидеться и посоветоваться с леди Куотермэн. Позавтракать… Или сначала позавтракать?.. Да какая разница! А еще надо вновь установить контакт с той неизвестной личностью, с которой он только что провел ночь.

И самый главный вопрос. Кто такой Анджело?

Кесслер пытался проснуться, с силой отрывая себя от машущих в сновидении крыльев.

К окнам начали слетаться первые голуби и голубки.

В комнате чем-то пахло. Чем?

Дым сигар. Манильских сигар. Доктор Юнг.

— Доктор Юнг!

Тишина. Кесслер упал на подушку и закрыл глаза.

В мозгу шелестели крылья. Женственно, как юбки при ходьбе. Его мать. Сестра Эльвира. Он слышал, как они разговаривают — вернее, шепчутся:

— Он спит?

— Нет, притворяется, как всегда. Лежебока!

Где-то хлопнула дверь. В коридоре послышались голоса. Настало утро.

Кесслер снова открыл глаза и заставил себя подняться.

Не засыпай!

Он поплелся в носках в спальню и остановился у раскладушки Юнга, недоумевая, почему она пуста.

Где? Когда? Что?

Уставившись на лежащую на кровати фигуру, Кесслер спросил:

— Хотите кофе?

Я не пью кофе. Только чай.

— Хотите чаю?

Тело перевернулось на живот, выпростав незабинтованную рукуна подушку.

— Тост с джемом?

Пилигрим поднял вторую руку и приложил два пальца к губам

— Это значит «да» или «нет»?

Пальцы не шевельнулись.

Кесслер повернулся и побрел к своей раскладушке. Он наконец проснулся и жалел об этом. «Ненавижу бодрствовать. Лучше не просыпаться. Во сне я улетаю далеко-далеко. Я покидаю их всех — мать, Эльвиру, отсутствующего отца…»

Он посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене. «Вот он я, — подумал Кесслер, — типичный кандидат для желтого фургона… Хотянет, это уже в прошлом. Я в безопасности. Я жив и здоров. По крайней мере так говорят».

Пора начинать день.

Он вернулся к кровати и тронул Пилигрима за ногу.

— Вы живы? Скажите!

Тело не реагировало.

Только тогда Кесслер вспомнил, что слышал голос Пилигрима во тьме и видел мерцание света через полуоткрытую дверь.

Что это было? Что он говорил? Имя. Он назвал чье-то имя. Птицы за окном вспорхнули и унеслись, подхваченные порывом ветра.

Ангелы.

Ангелы.

Анджело.

Когда Юнг вернулся домой, Эмма была еще в постели.

Проснувшись, она услышала, как муж поет в ванной комнате. Оттуда пробивалась полоска света, падавшая на пол. Этого было достаточно, чтобы ноги сами нашли путь к ванной.

Подкравшись к двери, Эмма вгляделась сквозь пар. Карл Густав сидел в ванной и тер себе спину.

— Хочешь, я потру? — спросила она.

— Нет-нет, иди ложись. Все хорошо.

— Верю, — отозвалась Эмма. — Я уже сто лет не слышала как ты поешь. Это из-за мистера Пилигрима? Он снова говорил во сне?