Стремительный Свет спросил, все ли она поняла. Неплохо зная древний язык и получив уроки местного наречия у детей, Ухура пропустила очень мало из того, о чем пел бард, и он терпеливо объяснил ей эти куски.

Затем он медленно, выделяя каждое слово, сказал:

– Ты не можешь петь эти песни ни перед кем, кроме другого барда.

Она не могла не понять выделенной им фразы, и чтобы заверить его еще раз, лейтенант повторила:

– Я обещаю, Стремительный Свет, что никогда не буду петь эту песню ни перед кем, за исключением другого барда.

Неожиданно он ощетинился, шерсть встала дыбом.

– Твоя память! – воскликнул Стремительный Свет.

Она знала, что сиваоанец испугался, что его попытка помочь напрасна.

Ухура на древнем языке ответила:

– У меня не такая уж плохая память, как ты думаешь, Стремительный Свет. Прослушиваний через десять или больше я, наверное, смогла бы петь твои песни, но я обещаю, что никогда не забуду их содержание – Хорошо, – сказал сиваоанец, его усы зашевелились от облегчения. Теперь мы заснем. Завтра, когда твой голос отдохнет, я попрошу тебя спеть мне другие песни на древнем языке, которые ты знаешь. – Он встал, дотронулся до светильника, и помещение тут же поместилось в темноту, согреваемое теплом тлеющих углей.

Ухура сняла свои ботинки и закуталась от ночной прохлады в материал с темным рисунком. Ей было о чем подумать и что попытаться понять. Она долго лежала в темноте, прежде чем ее глаза сомкнулись, чтобы увидеть во сне древний мир и барда по имени Закат в-Энниен…

Наверное, ночь была очень темной… Закат в-Энниен стояла на краю города и вглядывалась в леса своего детства; свет Сумасшедшей Звезды освещал их, придавая деревьям фантастические очертания. Когда ей стало невыносимо Закат посмотрела вниз на движение своей собственной тени: «Тень в ночи, вот чем я стала… вот чем мы все стали. Так много изменилось и продолжает изменяться, что мы не можем больше жить вместе в лесах этого мира. Мы покидаем лагерь».

Это казалось так просто: сложить палатку и уехать, но лагерь, который они собирались покинуть, была вся Сивао. Покиньте, уезжайте, вы принесли планете достаточно вреда.

Но где они найдут приют?

Нет, слишком поздно спрашивать об этом. Они уже согласились уехать из-за стыда за то, что пятнадцать видов растений больше никогда не вырастут в этом мире снова, за четыре вида животных, охотиться на которых не научится больше ни один ребенок. От стыда за смерть, которую они отыскали в своих городах, как будто они создали ее и перенесли в самые глубокие леса, словно ужасную песню. Сейчас смерть остановлена, отрезана, как гнилая плоть, а оставшихся несколько жертв вылечит Удар Грома, но ничто не вылечит их от стыда. Поэтому они согласились ехать.

Закат хотела бы иметь возможность решить все по-другому, но видела только дрожащую тень хищника – корабля, стоявшего в центре города готовым к отправке. Его запуск уничтожит большинство из того, что построили ее родичи. Лес многие годы спустя поглотит все остальное, скрывая их следы от глаз, но не стирая из памяти.

Она могла остаться, если бы захотела, барда примут в любом лагере. Но Закат знала, что полетит, по той же причине, по которой она пришла в этот первый город, – ее песни нужны были здесь не меньше, чем в лесу. И они понадобятся особенно в путешествии, еще больше в другом мире. Так что она попрощалась по-своему, последней песней, и повернулась, чтобы уйти.

И увидела Петлехвоста. Он стоял к ней спиной на расстоянии слышимости песни, его хвост нехарактерно свисал на землю. Закат молча ждала, пока он успокоится. Наконец сиваоанец нашел в себе силы посмотреть ей в лицо, его глаза, его хвост молили.

– Твои песни, – попросил он.

Это было тоже трудное решение, но оно оставалось единственной надеждой, которую она хотела приберечь для своего народа в изгнании. С грустью в голосе Закат сказала:

– От барда к барду, Петлехвост, на память обо мне. – Ну вот, она и сделала это, ее песни будут помнить только барды, и никогда они не будут исполняться на публике. Все еще используя ритуальные слова, такие же старые, как и любая из традиций, которые Закат знала, она добавила:

– До того дня, пока бард не придет в мой лагерь. Тогда я освобожу все песни.

И теперь древние слова приобрели другой смысл. Это было все, что она могла предложить своим собратьям в изгнании, ее песни будут принадлежать только им до тех пор, пока они не объединяться с кем-нибудь из своего родного мира. Тогда ее песни им больше не понадобятся, это объединение будет означать, что их бесчестие и изгнание закончены. У них появятся новые радостные песни.

Петлехвост, по-видимому, понял и даже принял ее решение. Он постоял некоторое время молча, затем произнес:

– Никто из нас не доживет, чтобы увидеть это, Закат…

Она выгнула усы. Она знала это. Она знала также, что это не было повторной просьбой.

Он подошел, обвил своим хвостом запястья ее руки и сказал:

– Закат в-Энниен, я даю тебе все свои песни… пусть они будут свободны там, где ты разобьешь свой последний лагерь. Тебе и другим они могут понадобиться.

Закат не решалась заговорить. Вместо этого она обвила его хвостом.

Затем по молчаливому согласию они отпустили друг друга. Петлехвост молча направился в лес. Закат повернулась и пошла к сердцу города и кораблю, который ждал там. Она не посмела обернуться, так как ее сердце рвалось вперед.