Поверьте, однако, что весел ли я или печален, говорю дельно или шутя, чувство мое к вам остается то же, неизменно то же; и в тот миг, когда душа полна своим предметом, вычеркивая все условные выражения письменных заключений, я скажу:

ваш сердцем и душою

Александр Радищев.

Меня торопят, я кончаю. Вы заставляете меня любить жизнь, вы уже осыпали нас тысячей благодеяний, вам, наконец, виднее, как и что там в Петербурге, так скажите - увижу ли я моих детей? "

"Хочу испросить вашего прощения за письмо мое, вызвавшее неудовольствие вашего сиятельства. Сохрани Бог, чтобы я просил ваше сиятельство о чем-либо, что могло бы поставить вас в неловкое положение из-за меня, из-за человека запятнанного, грех которого, по-видимому, гораздо больше, нежели я себе его представляю, коль скоро тень его может пасть на невинных. Простите меня, прошу вас ради Бога. Советуя мне как можно более стушеваться, дабы не привлекать к себе внимания сильных мира сего, ваше сиятельство со всем тем увещеваете меня раскаяться в содеянном, и раскаяться искренно и чистосердечно. Но ведь дабы раскаяние мое чистосердечное для всех явственно стало, должен я биться об стену головой, рвать на себе власы и громко стенать, я полагаю? А сие, в свою очередь, есть привлечение к себе внимания. Таким образом, следуя совету вашего сиятельства, впал бы я неминуемо в заколдованный круг.

Порукой же тому, что не совершу я новой ошибки, - четверо детей малолетних, мое слово и в особенности те пудовые кандалы, которые сняли с меня в Новгороде. Поверьте, что впечатление мое от них было сильнее, чем от самой сильной проповеди смирения. Я подозреваю, что они где-то есть, и мне не хотелось бы вновь с ними встретиться. Что же до формальной стороны дела - мнил я, что ритуальное самоуничижение хорошо на публике, здесь же, где меня видят одни лишь медведи, лоси да живущая у нас в хлеву олениха (подарок одного тунгуса, коего вылечил я от лихорадки), что проку было бы мне рвать на себе волосы, царапать ногтями щеки и бить себя в грудь? И без того уже, кажется, прошли те времена, когда вид мой был обольстителен для женщин. О да, я полагаю, что прошли. Зачем же еще более портить свою внешность без всяких видимых на то причин?"

Радищев скомкал черновик письма, отдал его детям на парус для кораблика и написал совершенно иное письмо.

Местные жители смотрели с подозрением на Радищева, когда он, занимаясь минералогией, лазил по окрестным горам, доходя до верховий Тунгуски. Но совсем уже с большим подозрением смотрели они, когда Радищев вдвоём с немцем Лаксманом, ботаником, находившимся в длительной научной экспедиции, отправлялись пополнять гербарий. Вид у них был экзотический. Эти два осколка европейского просвещения, занесённые Бог знает как в эти края, являлись на улицах Илимска, отмеченного первобытнейшими нравами, где большая часть жителей вела звериный образ жизни и думала только о сегодняшнем пропитании, нагруженные определителями и разговаривающие примерно следующим образом:

– Видите ли, профессор, я чувствую, что мои знания в фитопалеонтологии недостаточны.

– Надеюсь, что наша с вами маленькая ботаническая экскурсия, Herr Radischeff, немножко прояснит ваш взгляд на эту дисциплину.

– Смею заметить, что мой сын имеет большую склонность к естественным наукам вообще и к ботанике в особенности. Так как сам я не ушёл дальше классификации Линнеевой и к тому же лишён помощи книг, я боялся, что то образование, которое я смогу ему дать, будет далеко не полным. Однако теперь...

– О, теперь, натурально, я к вашим услугам, друг мой. Beil"aufig gesagt [8] , путём размышлений пришёл я к тому, что способ распределения растений по классам, предложенный Линнеем, далеко не совершенен...

Беседуя так, они оставляли позади толпу ошеломленно смотревших им вслед тунгусских охотников на белку и удалялись за гребень ближайшей горы, покрытой лиственничным лесом.

– А как вы оказались здесь, Herr Radischeff?- спросил как-то Лаксман, устраиваясь на привал. Как все учёные, погружённые в свои штудии, он был рассеян и задавал этот вопрос уже в пятый раз.

– Я здесь в ссылке.

– О! В ссылке по приговору суда?

– В ссылке по амнистии, - сказал Радищев, по привычке к соблюдению точности в судебных формулировках.

– Каков же был сам приговор, если только по амнистии вас - как это говорится?
– законопатили аж в Илимск?

Лаксман внимательно посмотрел на своего спутника, оценил по достоинству его краткий жест и понимающе закивал головой.

– О! Но за что?

– За книгу, Herr Laxman.

– Эта книга в самом деле была настолько... э-э... незаурядна?

– Видите ли, Herr Laxman. На следствии поставили мне в вину то, что я хотел произвесть революцию. Судите сами, господин Лаксман, похож ли я на человека, сбирающегося произвесть нечто подобное.

– Нимало, - решительно отозвался Лаксман.
– Вы обладаете ясным умом, и я не заметил в вас никаких признаков умопомешательства.

– Спасибо, - сказал Радищев.
– Между тем я сразу признал и теперь признаю, что преступен безусловно. Преступление моё перед семейством моим непростительно. Я мог заране озаботиться показать наборную рукопись хоть начальнику моему графу Воронцову или из приятелей-литераторов кому-либо. Отклики их упредили бы меня о том, как это может быть перетолковано. Нет, я хотел сделать им сюрприз. В моей книге нет ни слова противу нашего правительства... верите ли, господин Лаксман?