Дале только страшнее и страшнее этот текст делался:

"15-ое марта. Приехали в зимовье. Тут угостили нас чаем. Дети ужинали, а меня позвала Анютушка. О полуночи спосылали за лекарем; таков был ужин. 16-ое. Хуже занемогла. От лекаря отказ. 19-ое. Выехали из Тары, пробыв доле, нежели бы нам мечталося. В Тобольск приехали на рассвете 1-го апреля. Анюта захотела ткани на платье. 2-ое. Исповедывалась. Ленту купил, не надела. 3-е. Инбирь, калган, ярь, нашатырь, крымза. Купил на копейку, кисло, вкус металлический. Кажется, что ни от чего не помогает. 3-е. Ходил к губернатору. 4-ое. Был у вице-губернатора. 5-ое. У губернатора. 6-ое. У вице-губернатора. 7-ое. Смерть. 9-ое. Погребение. Детей не видал. Из Тобольска выехали 22 апреля в 11 часов ночью".

И во второй раз Господь не пощадил. Да Радищев уж и просить не смел, откроет рот и закроет, как рыбка, на берег выброшенная.

Дети чуть-чуть только в себя его могли привести. Когда узнали, что следующая деревня, за Ишимами в 23-х верстах, будет Халдеево, Полинька объявил, что скоро увидят они халдеев и вавилонских мудрецов. Как ни темно было у Радищева на душе, взялся он за карандашик по привычке за детьми записывать.

На следующем перегоне задержки большие были с лошадьми. Люди его спорили, ругались с исправником, - шум стоял и крик. Радищев же, перекрестясь, заметил кротко, что когда в Сибирь ехали, меньше было остановки, нежели теперь, когда возвращаются по указу императорскому. После этого весь шум внезапно прекратился, и им почему-то дали лошадей.

Позади оставался Тобольск.

"О, насколько же первое мое пребывание в Тобольске от второго различествовало. В горести свидеться с теми, кого всех больше на свете любишь, или же расстаться навеки.

Сей городок навеки будет иметь для меня притяжательность".

– Шевельнуться можно?
– осторожно спросил Радищев. Он позировал для портрета и потому застыл с выражением неизбывной скорби на лице. Хотелось, однако, есть. Художник махнул рукой, разрешая, и Александр Николаевич потянулся за тартинкой с сыром.

В Андреевском, имении Воронцова, царило лето, хотя повсюду был сентябрь. Завернув к нему на пути возвратном из Сибири и благодаря нижайше за то, что жив остался, Радищев при всём том, однако ж, ещё малую просьбицу имел. Семь лет не видавши старших детей, он искусно подводил теперь разговор к этой теме, боясь где-нибудь оступиться, как то много раз бывало, и снова остаться ни с чем.

– По моему убеждению, взаимная привязанность родителей и детей едва ли может вызвать неудовольствие просвещённого правительства, - начал он осмотрительно. Потом он испугался, что не уследит за словами и проявит себя болезненно заинтересованной стороной и, чтобы избежать непредумышленных проявлений полной искренности, перешёл на французский.

Воронцов вертел в руках злобную фарфоровую зверушку с письменного стола и безмолвствовал.

– Александр Романович, если будет вам угодно замолвить словечко в верхах... Да будет позволено приехать ко мне моим детям. Хоть на три дни, - "вот на три дни и разрешат", - сказал насмешливый кто-то у него в уме, и сердце испуганно сжалось.
– Я семь лет моих маленьких не видал, - Радищев задним числом спохватился, что сказал "маленькие" о сыновьях, которые были выше него ростом и являлись украшением гвардии, но исправляться не стал.

– В ответ на последнее ваше о том прошение, Александр Николаевич, ничего утвердительного не воспоследовало. А мне уж и то досадно, что вы в обход меня сие прошенье направили.

– Простите любящему всем своим существом человеку, что он захотел повидать своих детей, - Радищев привстал было, желая разглядеть фигурку в руках Воронцова, но живописец нетерпеливым взмахом кисти усадил его на место.

– Вот за эту манеру издевательскую на вас и раздражаются в окружении государя. Ну, что вы такое мне сейчас сказали?

– Молчите, я пишу ваши губы, - объявил художник.

– Более ни слова не скажу, - пообещал Радищев и хранил молчание, покуда не ушёл дневной свет. С уходом солнечного света естественным образом кончилась его несвобода, и тогда, сгибая и разгибая затёкшую руку, он подошёл к бюро. У зверушки оказалась львиная морда, крылья дракона и рыбий хвост. Радищев погладил зверушку между ушами и вышел.

Сельцо Немцово нашёл он в полном разорении. Приказчик Морозов крал всё, что плохо лежало, мужики извольничались; сад вызяб, подсадки не было; стены каменного дома развалились; крыша лачуги, где поселился Радищев временно, текла; посуда была вся вывезена на четырёх подводах, причём таким образом, что его сервиза не оказалось ни в Немцове, ни в Петербурге. Само Немцово заложено было в банке, оброк весь шёл туда, и по самое Рождество с деревни взять было нечего. Шёл июль месяц.

Радищев первым делом устно, на словах, запретил мужикам женить малолетних, что те с недовольством восприняли и, бурча что-то себе под носом, разошлись, после чего принялся действовать знакомым ему способом, то есть письменным. Пристроившись на уголку стола так, чтобы подальше быть от дыры в потолке, чрез которую лило, он за полчаса написал несколько ярких писем родным.

"Милостивый государь батюшка и милостивая государыня матушка.

Я, простудившись еще с Москвы, насилу доехав сюда, кашлем замучился. В Илимске я жил милостынею, а здесь чем будет жить, не ведаю.