– Охотно верю, - солидно кивнул Лаксман.
– За эти три месяца я достаточно узнал вашу душу, мой друг, я не сомневаюсь в вашей устремлённости к ценностям духовного плана и верю, что ваше правительство - это не тот предмет, который всерьёз мог бы ваши помыслы занимать.

– Разумеется, там не было ни слова о Ея Императорском Величестве.

– Разумеется.

– Всё было гораздо хуже, - растерянно продолжил Радищев.
– Я пытался создать книгу против Бога, и это...

– И это не удалось, - Лаксман склонил голову на бок и заглянул Радищеву в лицо с непритворным сочувствием.

– Вы даже не представляете, мой друг, до какой степени не удалось. Всё же мы не французы. Я чувствую присутствие Божие во всём сложении моём. Пытаяся пройти вслед за Гельвецием той же тропкой, казавшейся столь отчётливо видной и нестрашной, я... просто был раздавлен.

– И в этом раздавленном виде, вероятно, вы и присутствуете в вашей книге? О, дайте мне прочесть её, я теперь понимаю, что это произведение должно быть уникально. Абсолютно чистый эксперимент: добрый христианин о вреде и ужасах христианства.

– У меня нет моей книги, - извиняющимся тоном сказал Радищев.
– Ни одного эксемпляра.

– Э-э... Ни одного?

– Ни единого.

Меж тем Полинька уж не был самым младшим в семье: Елизавета Васильевна родила Радищеву двух девочек, старшую из которых Аннушкой назвали. Вот и теперь, встречая их с Лаксманом с прогулки, Елизавета Васильевна, смеясь, шепнула:

– А какое Аннушка бонмо сегодня сказала!

– Что такое?
– обрадовался Радищев.

– К нам зашёл человек от генерал-губернатора, которому за нравственностью твоей надзирать поручено. Тебя не застав, на детей наткнулся. А Аннушка, на него глядя, чуть не с восхищением: "Четыре года живу на свете, а такой скверной рожи никогда не видывала!.."

– Нас всех посадят, - захохотал Радищев.
– Что же вы, я стараюсь из последних сил, унижаюсь, не знаю уж, каким ещё и поведение моё должно быть, чтобы раскаяние изъявляло, а вы одним махом мне всё губите!..

А за нравственностью Радищева, кроме шуток, надзирали усерднейше. Выражалось это обычно в том, что по два раза в неделю его призывал к себе пьяный исправник Клим Малышев и требовал взятку. Добро бы ещё он требовал взятку какую-то божескую; но нет, сумма каждый раз бывала совершенно ни на что не похожа. Радищев, живший милостыней, что Воронцов слал из Петербурга, и имевший уже теперь четверых детей на руках, не мог и помыслить, откуда ему взять, например, 40 тысяч. Это всё равно как луну совлечь с неба. В отчаянных выражениях он взывал в письмах к Воронцову, но отослать-то эти письма было затруднительно весьма. Воронцов же по прошествии четырёх месяцев мог прислать, например, вдруг подзорную трубу. Радищеву хотелось смеяться, плакать и умереть - всё это в одно и то же время.

Из той малости, что привезла в своё время Елизавета Васильевна, они сумели отложить полторы тысячи, и Радищев сделал попытку заняться торговлей, договорившись с директором кяхтинской таможни и послав в Кяхту человека с небольшим количеством товаров. Но как коммерческого таланту у него со времени издания коммерческой книги его против прежнего не прибавилось, трудно дивиться тому, что попытка эта не принесла прибыли, не принеся, впрочем, и убытка. Белка дорожала, когда, по прикидкам Радищева, ей следовало подешеветь, и, напротив, дешевела, когда пора было вздорожать зловредной белке. Белка была недоброжелательна и непредсказуема, как обоз из Якутска, как приток звонкой монеты, как ажио по медным деньгам, как промен рубля в Амстердаме.

Внезапно неутомимый Воронцов нашёл лазейку и чрез графа Безбородко добился у сменившегося недавно императора помилованья своему протеже и разрешенья вернуться. Радищев радостно захлопотал, собираясь покинуть Илимск, в 10 дней распродал подчистую всё, что было у него из имущества, что не продалось, то так роздал, детские пелёнки и прочее с собою уложил, и был готов в путь. Их торжественно провожали исправник Клим Малышев и сын его Иван с женою, которые поминутно кланялись об руку и предлагали вина ему на дорогу. Какие их были виды? Думать о том Радищев не хотел; всё это вызывало у него только что-то навроде смутной зубной боли.

Елизавета Васильевна, уже при выезде из Илимска после рождения сына Афонюшки скверно себя чувствовавшая, в Тобольске совсем занемогла. Радищев с Илимска предчувствовал, что её потеряет, и метался беспомощно. И снова - младенчик на руках, и жена возлюбленная умирает, - ах, как это первый-то раз напоминало! От горя рассудок его на время помутился. По полночи с ней сиживал, за руку держал; слёзы его текли. В дневнике писал, от горя ничего не понимая, из одной токмо привычки, и тогда ж в первый раз Лизаньку в записках своих Анютушкой случайно назвал.