Шрифт:
– Кель дьябль! Во мне и эксепт селя много есть меритов. Я вам во всём контрадировать капабель, и капабель ещё и не то сделать!.. Да коли я свой эспри монтрирую весь разом, так вам, мон ами, тотальман инкомодно сделается! [4]
Кутузов не выдержал, сдал свои масонские позиции и на тот вечер улетучился.
Насмотревшись на Кутузова, Радищеву вздумалось, что давно он родных не видал; слёзно испросил он себе две недели на службе и поехал к родителям в сельцо Преображенское Саратовской губернии.
4
Какого чёрта! Во мне и помимо этого много есть достоинств. Я вас по всем пунктам опровергнуть в состоянии, и в состоянии ещё и не то сделать!.. Да коли я свой ум (остроумие) продемонстрирую весь разом, так вам, мой друг, вконец не по себе сделается
Цветущая сирень заглушала всё, огромные корявые вязы, толпившиеся вокруг дома, сделались только ещё огромнее и корявее, и чёрными крестиками на закатном небе промелькивали по вечерам гуси-лебеди над дальними елями. Вечером сидели при лампадке, и рассказы Александра о дворцовых увеселениях имели успех.
– Для будущего маскерада фонтаны из Парижу привезены, ища не собраны.
Прожив неделю в деревне, Александр расслаблялся и переходил на язык вполне простонародный.
– Как же их везли?
– зевает матушка, прикрыв рот платком.
– Я чаю, всех забрызгали?
– Ну, всех не всех, - отзывается Александр, дивясь сам себе, что это он такое говорит, и умолкает.
– А вот растолкуй мне, друг мой, что это в Европе за диковина завелась. Будто стол огроменный, из конца в конец не видать, убит не помню синим, не помню зелёным сукном, а к нему палочки даются: с одного конца потолще, а с другого - самыя тоненькия. А вилок и ножей нет. Уж вечер начнётся, а кушанья никакого не несут. Из яств на столе одни шары, и таковы-то твёрдые - не укусишь.
– Ах, матушка, вы меня уморите когда-нибудь, - отозвался Александр. Принялся было объяснять, но как скоро увидел в дверях Груню, то только рукой махнул. Груня подмигивала и вся светилась.
– Пейте, матушка, простоквашу. Я мигом.
В ту ночь его петербургская завивка пошла к чорту, а новой в Преображенском взять было неоткуда.
– Ой-ёй, - сказал себе Радищев однажды утром, заподозрив у себя признаки нехорошей болезни. Бегал по набережной Невы, визита у врача дожидая, кусал ногти. И хотя врач того же дня пополудни в том его разуверил, а всё ж таки гибель Фёдора Васильевича покойного, любезного друга и наставника, при сём инциденте припомнилась.
Фёдор Ушаков, бывший в студенческой компании с Радищевым вместе в Лейпциге, на четвёртом году их там пребывания от скверной болезни умирал. Никто не мог этих ужасов ни видеть, ни слышать, вся русская колония от самого имени его открещивалась, и один только Радищев, натурально, дежурил при нём по двое суток, после из его покоя выходил, невидящими глазами глядя перед собой и пошатываясь, и родному брату Фёдора, Мише Ушакову, о состоянии больного пересказывал, а Миша бледнел, уши зажимал и просил без детальности, особливо чем рвало и где какие пятна выступили, молил не объяснять.
Ясный и блистательный ум Фёдора Васильевича в минуты облегчения как вспышка проявлялся, и Радищева он к энциклопедистам и Гельвецию приобщил и значительно разум ему попрочистил. Когда совсем ему худо сделалось, просил он яда, Радищев не дал и во всю жизнь после казнился. Четыре часа с минутами уж тому оставалось, и врач свой вердикт произнес.
Пока Радищев бегал по Петербургу и волновался - до поры, которую лекарь ему назначил, - воспомнил он Фёдора Васильевича ясно, с любовью и содроганием, а всё ж таки на резвости собственных его амурных похождений это ничуть не отразилось, - назавтра ж порхал как мотылёк.
Радищев валялся на постеле, напевая модные куплетцы с видом самым бездельным:
– Сама воспламенила
Мою ты хладну кровь,
За что ж ты пременила
В недружество любовь?
– Да почто ты безобразно так время проводишь?
– теребил его Кутузов.
– Нет того, чтоб встрепенуться да о духовном подумать!
– Какой тебе в том прок, что я, лишась свободы,
И радостей лишён, едину страсть храня?
– Это ты-то - "едину страсть храня"? Это ты-то радостей лишён?
– Кутузов от возмущения даже забыл грассировать.
– На что изобличать, бессильны все доводы,
Коль более уже не любишь ты меня.
– Ну вот что, друг. Коли сейчас же не оденешься ты в выходное платье и из дому не двинешься, сам после пожалеешь.
– Я занят проектом Уложения.
– Проектом уложения в постель одной девицы, - захохотал Кутузов.
– Сего дни тайное заседание ложи "Урания". Я иду к Елагину, и ты со мной.