– Как не так, - возразил Радищев, не вставая даже с канапе.

– Какой же ты всё-таки косный, мой друг. Я тебя хочу к большой Европе приобщить, а ты так и норовишь в своей навозной жиже поглубже увязнуть. Какое игнорантство! Не став на путь истины, не достигнешь ты совершенного просветления.

С тем Кутузов хлопнул дверью. Однако вскоре вновь засунулся и спросил:

– Деньги есть?

– Три рубли, - отвечал Радищев, выворачивая карманы. Вчерашний дебош давал себя знать.

Кутузов плюнул и скрылся.

В доме Елагина проживал о ту пору великий маг и магистр всех тайных наук Каглиостро, который очень ловко показывал фокусы, учил своих адептов варить золото и будто даже сам варил какое-то варево, запах от коего был гораздо силён. Вскоре он сбежал из Петербурга от кредиторов, и честью уверяем, что оный Каглиостро не имеет ровно никакого отношения к нашему повествованию.

Перехватывая у камердинера сапоги, пока тот ещё сильнее не запачкал, возя по ним щёткой - чёрт знает, откуда и берутся такие щётки!
– в одной этой щётке больше грязи, чем на всей Невской перспективе, - Радищев успел уловить вылетевшее из уст того вместе с перегаром твёрдое сужденье:

– Вот вы что хочешь говорите, Александр Николаевич, а Бога нет!

Радищев так и сел, не зная, смеяться ему или плакать. Сапог, однако ж, не забывал, натягивал.

– Вот хоть вы мне про метемпсихозу, хоть те-ле-о-логическое доказательство, - а я одно скажу: нет!..

– Зачем же про метемпсихозу?
– вытирал слёзы смеха Радищев.
– Я тебе так скажу: ты же чувствуешь сам, что не то что-то городишь, аль нет?

Камердинер мрачно примолк.

– Ну, коли это... как на духу сказать... чувствую.

– Да кто тебе сказывал, что Бога нет?

– Поручик Чернышов вчерась в трактире у съезжей.

– Нашёл и место!

– Так есть, что ли, Бог-то?

– Не сомневайся, есть и на тебя сейчас смотрит. В упор рассматривает.

– Господи, барин, как вы меня утешили!.. Как утешили!.. Да я... я к вашему возвращению протрезвлюсь! Не верите?

Радищев, подавляя улыбку, выскочил за дверь, на бегу заворачивая обшлага и поправляя шляпу. Резкий весенний ветер пронизывал до самого сердца. Фиалки, купленные на бегу, он согревал дыханьем.

За неверность вне себя

Я, сердясь, бываю,

Но увижу лишь тебя -

Всё позабываю,

Я не помню в оной час

Своея досады,

И во взорах милых глаз

Я ищу отрады.

Напевая куплеты, Радищев хлопнул калиткой, сбежал по лесенке и зашагал к Гостиному двору, где у него назначена была любовная встреча.

В одно прекрасное утро Радищев посмотрел на себя в зеркало, промыл глаза, выпил рюмку водки, чего обычно был противник, надел перчатки посвежее и поехал свататься к Анюте Рубановской. Она жила в Милионной улице, в башне заколдованного замка, и охранялась Сциллой и Харибдой - хлопотливой матушкой Прасковьей Фёдоровной и ещё тётушкой Глафирой Львовной, из-за которой Радищеву на всех почти балах приходилось измышлять головоломные какие-то трюки, чтобы остаться с Анютой наедине. Однако в том он преуспел, и услышав наедине от неё слова, необходимые для того, чтобы почитать себя счастливым, счастливым себя вовсе не почёл, а продолжал добиваться буквально ещё и руки, коль скоро ему уж отдано сердце. Шансы его были весьма тоскливы: обер-аудитор, 250 рублей в год жалованья, никому не нужное первоклассное юридическое образование, и в кармане пауки паутину свили.

Маменька разглядывала в лорнет, морщилась. Такие черты лица, при его глазах, - интересен безумно, с этакой внешностью толку не будет, а будут беспрерывные попойки, гулянки, карты...

– В жизни в карты не игрывал и намерения не имею, - твёрдо сказал Радищев.

Маменька Анютина задумалась на мгновение, как это он угадал её мысли, и продолжала рассуждать сама с собой. Ежели этот сюртук у него лучший, а, верно, лучший должен быть, коли теперь надел, то ясно, что кто денег ищет, тому в другом месте поискать надобно.

– Богат никогда не буду, как иные, которые путём скромной домашней экономии при четырёхстах рублях жалованья 12 тысяч в год проживают, - усмехнулся Радищев.
– Да ведь зато и в тюрьму не сяду, посудите сами.

Маменька вновь задумалась, каким образом мысли её так подхватываются на лету, перебрала все надежды свои и за кого она Аннушку прочила отдать, а партии были сериозные...

– Да ведь Аннушка счастлива только за мной будет, - сказал выжидательно Радищев.