– Да на истине, на истине же основываясь, - подсказал Радищев. Он посматривал то на Воронцова, то за окно, где стояли на Неве корабли, и был спокоен.

– Где ваша дрянная бумажка?
– кричал Воронцов.
– Дайте мне её сюда, я её кину в камин. Где?.. Как вы сказали? На истине основываясь? Ах, чёрт, изрядно сказано. Так и молвлю Беклемишеву в самую рожу.

– Благодарю сердечно. Смею заметить, что вы навлекаете на себя некоторую опасность, ваше сиятельство, - Радищев почувствовал свою победу и улыбнулся.
– Опасаюсь, что покуда вы моё начальство, я при особом мнении пребуду.

Радищев писал, и вид у него был углублённый, словно он составлял новый генеральный таможенный тариф.

– Не слишком ли тут фривольно?
– спрашивала жена, перегнувшись ему через плечо.
– Страхолюдность милой девы

Для мужчины не помеха:

Нос зажал, глаза зажмурил

И попал кинжалом в ножны,

Перед мысленныя взоры

Образ водрузив приятный.

А кто валит на партнёршу

Пораженья в этих битвах,

У того в другом загвоздка -

Нужно пить отвар из травок.

Это ты к чему?

– Ах, боже мой, Анютушка, родная, как славно, что ты зашла!..

– Ты не юли: отвечай, к чему это?

– Анюта!
– серьёзно сказал Радищев, заглядывая ей глубоко в глаза.
– Тебе знаком такой жанр - комический? Это же простодушие несказанное - автора с героем сводить в одно. Да что за цензурный комитет в собственной моей спальне?.. Да у тебя будто бы локон развился?.. А ножки босиком не замёрзли?.. А поэма - бог с ней. Я к ней завтра возвернусь.

Как-то хороший друг и свойственник, Андрей Рубановский, затащил Радищева с прогулки на распродажу имущества приятеля своего, притворно себя несостоятельным должником заявившего, дабы, как водится, долгов не платить. Что-то там Рубановскому занадобилось - то ли стек для верховой езды, то ли трость с набалдашником. Вышел страшный конфуз. На торгах дворовые, по обыкновению, шли с молотка, человек пятнадцать в общей сложности, и хорошо разбирали, потому что были дёшевы. Был ребёнок один без матери, очень как-то дворянина, чьё имущество продавалось, с лица напоминавший. Радищев шёпотом тихонечко через Рубановского поинтересовался о причине такого разительного сходства, тот мигом своего приятеля, тут же стоявшего, к ответу привлёк, и сей шутя рассказал, что в самом деле тому лет с десяток, как он одну из горничных таким образом на досуге осчастливил, и ребёнок сей точно его, ну да что теперь поминать грехи молодости. Радищев слегка задумчив стал и тихо, но отчётливо на ухо ему прошептал, что согласно генеральному праву и указу о воспитательных домах ребёнок этот как незаконнорожденной свободен и навсегда вольным останется - и он, и дети его, так что по закону нельзя их обратить в крепостных. Сия редкостная юридическая зацепка, некстати найденная, несколько весёлость его собеседника убавила, хоть и не думал он, что Радищев всерьёз намёк сей делает. Рубановский попытался было сгладить неловкость, спешно пояснил: "Ты, брат, не обращай внимания, он у нас любит в юридических казусах поупражняться. Сие умозрительное для него развлечение". "Таково-то умозрительное, что и в суде докажу", - сказал Радищев спокойнёхонько. В общем, faux pas [5] вышел преизрядный, сраму не оберёшься, ребёнку здесь же вольную подписали, приятель тот после гнусной сей истории с Рубановским год не здоровался, а тот год опосля не здоровался с Радищевым, а Радищев, в свою очередь, с ними с обоими как не здоровался, так и не здоровается.

Рутинная работа в таможне не могла прискучить никогда. Каждый раз то что-то горело, то товары в пакгаузах, напротив, плавали - и хорошо ещё, если в воде, а не в разлитом купоросном масле. Самые пикантные события сливались в еженедельные отчёты Воронцову, чтобы он не заскучал.

"Из достопамятных происшествий, милостивой государь, граф Александр Романович, упомяну вашему сиятельству об одной лишь конфискации, - строчил Радищев.
– На днях один француз, желая нажиться на продаже непозволительного товара и рассуждая, что коль скоро люди происходят от Адама, то всех нас более или менее запрещенные фрукты прельщают, вздумал осчастливить Петербург 1800 с лишком аршинами блонды. Обмотался весь блондами под нижним платьем, оделся и в таком виде явился в таможню к гавенмейстерам на досмотр. Гавенмейстер был кос и не заметил не токмо блонд, под одеждою укрытых, но и самого-то француза едва ли приметил бы. И совсем бы уже дело обошлось, но, на беду, злой рок принес в таможню меня. Словом, при первом посещении иностранного государства бедный француз разделся так, как он, может быть, при приятелях своих никогда не раздевался.

Книги для Вашего сиятельства получил, но покуда не смотрел, ибо еще смерзлися; если Ваше сиятельство возьмете терпения, то я вскоре уведомлю, можно ль там Вольтера от Монтескью отодрать без ущерба для них обоих. Засим остаюсь с глубочайшим почтением и совершенною преданностию сиятельнейшего графа, милостивого государя, нижайший и покорнейший слуга

Александр Радищев".

– Ein anst"andiger Mann mu glauben, da sein Gl"uck in seiner Tugendhaftigkeit besteht...und so weiter, und so dann [6] . И перепиши начисто этот пассаж, - Радищев пододвинул сына вместе с креслом к столу и подошёл к жене.

– Слушай, душа моя, друг мой, почему я занимаюсь с детьми немецким? Что мы, не можем найти порядочного немца? Я днём на службе, а ввечеру у дитяти уже голова не соображает.

– Так денег нет.

– Да разве мы на ученье не выкроим как-нибудь.

– Знаю я, откуда ты выкроить намечаешься, - из моего нового бального платья.

– А хоть бы и из него.

– Тогда уж хоть поизрядней немца найди. А то у нас прошлый, кажется, одними баснями Геллерта увлекался.

– Анюта, да за твоё платье - оно же у тебя шёлковое задумано было? со шлейфом?
– так за твоё платье можно самого Геллерта из Лейпцига выписать!

– Хорошо. Выписать Геллерта, - невозмутимо обронила жена, - и предварить его строжайше: никаких басен!..

– Анюта, ты ангел. Я завтра же узнаю. Кстати, я говорил тебе, что за бонмо сегодня Николаша сказал? Вслушивался во что-то за окном и говорит торжественно: "А это ангел мимо прошуршал". Я на всякий случай спросил: "Чем же это он шуршал?" А он тяжело вздохнул и признался: "Метлой".