Перед началом парада они долго стояли в строю у «Сашкиного сада», как раз напротив дома со львами. Согревались шутками, отчего в шеренгах становилось несколько шумно.

— Разговоры в строю! — гаркнул Политура и взялся за кобуру пистолета.

Гриша Мымрин отпрянул и расширил глаза. Он всерьез поверил, что старший политрук собрался наводить порядок при помощи оружия. Петровский расстегнул кобуру и вынул оттуда… сапожную щетку. Разговоры сразу прекратились. Батальон оскорбленно наблюдал, как Политура наводил последний глянец на запылившиеся ботинки.

— По-моему, очень удобно! — хихикала Жанна. — По крайней мере, всегда под рукой.

Баба и есть баба. Ну что она понимает во флотской службе? А еще собиралась в спецшколу поступать. Антону расхотелось рассказывать сестре о параде. Но долго сердиться было трудно. К тому же, кроме Жанны, в комнате все равно никого не было.

Снег посыпался, когда командующий парадом говорил речь. Крупные хлопья прилипали к тонкому сукну. Бескозырки вспухли как на дрожжах. Неподвижные войска потеряли разницу в форме. И моряки, и пехотинцы, и даже ремесленники, неизвестно по какой причине допущенные на военный парад, все стали одинаковыми снежными изваяниями, как в мастерской скульптора.

Площадь Урицкого покрыл пухлый снежный ковер. Пока войска стояли, это было даже красиво, но потом марширующие полубатальоны размесили снег в жидкую кашицу. Нога погружалась в нее по щиколотку. Тяжелые брызги неслись отовсюду, как в шторм, и окончательно заляпали обмундирование.

Несмотря на скверную погоду, спецшкола опять отличилась на параде. Радько передал им благодарность командующего войсками округа и распустил по домам отогреваться и гладиться. Гладиться было особенно необходимо, вечером в спецшколе праздничный бал.

— Ты никуда не пойдешь! — заглянула в комнату мать.

— То есть как не пойду? — возмутился Антон. — Если я выступаю в концерте!

Мать промолчала. Как-никак она была членом совсода и хорошо знала, чего стоит организация концертов. Антон моментально почувствовал слабину и, чтобы утвердить позиции, сообщил о том, что Тырва интересовался, не придет ли Жанна на бал. У них с Димкой Майданом есть для нее важные новости.

— Я вечером занята, — заартачилась Жанна. — Мне должны позвонить.

— Смотри, — сказал Антон. — Можешь пойти со мной, если наденешь синее платье.

— Синее? — вспыхнула Жанна. — Ни за что не надену!

Доспорить с сестрой не удалось, потому что из кухни пришла мать, повесила в шкаф отпаренную и отутюженную форму и начала выставлять совершенно невозможные условия. Антону до смерти не хотелось надевать шинель. Краснофлотцы ходили в бушлатах. Но бушлаты «спецам» не выдавали, а сочетание шинели с белой бескозыркой выглядело смешным и нелепым, как «зималетопопугай» из детской дразнилки.

Но мать упорно стояла на своем, и в конце концов Антону пришлось согласиться и на шинель, и даже на галоши. Если бы он знал, какую допускает ошибку! В школьной раздевалке Антон услышал, как знакомый голос допрашивал Аркашку Гасилова:

— Что это такое?

— Медные буквы А. Г., — лепетал Гасилов. — Чтобы галоши не потерялись!

— Я не про литеры, — громко прервал военрук. — А где зонтик?

Ребята захохотали.

— Надо было и на парад надеть, — посоветовал Радько. — Представляете: идет батальон, все в галошах и с зонтиками. Ленты на бескозырках будут необязательны. И так догадаются, что это будущие флотские командиры.

Антон покраснел. Его мать была не одинокой в своих вздорных претензиях. Донченко потихоньку, пока никто не заметил, засунул галоши в угол под вешалкой и твердо решил их забыть.

Перед подъездом спецшколы стайками прогуливались школьницы. Они шептались и независимо хихикали. Лека Бархатов вместе со спутницей были осмотрены с ног до головы. Загадочный смех за спиной свидетельствовал, что впечатление у зрительниц сложилось не очень-то благоприятное. Лека поежился и пожалел, что пригласил на бал одну из бывших одноклассниц. Собственно, ее он совсем не собирался приглашать. Просто так получилось.

Целую неделю перед праздником Лека дежурил у телефона. Но самого важного звонка так и не дождался. Жанна позвонила лишь за два часа до начала вечера.

— Что ты сегодня делаешь?

Бархатов возмутился: он еще до лыжного кросса совершенно четко объяснил ей, чем будет занят у них первомайский вечер.

— Ты знаешь, — холодно ответил Лека и замолчал.

— Один идешь? — спросила она после паузы.

— Нет, не один, — небрежно информировал Бархатов. Как он жалел в этот момент, что поторопился с приглашением другой. Непоправимая ошибка наполняла его холодной злостью.