Фортрайт проверила замок.

– Дверь по-прежнему заперта. – Она медленно повернулась, осматривая стены. – Может быть, он зашел сюда раньше и она пыталась убежать, вырваться от него.

Мэй возвратился в гостиную. Филлис сидела, уперев руки в бедра, с безучастным видом уставившись в пол.

– Когда вы вошли, – спросил он, – то открывали входную дверь снаружи?

– Да. Замок сломан, поэтому, уходя, его нужно закрывать на два оборота, иначе он сам по себе откроется.

– А как насчет двери черного хода? Вы к ней подходили?

– Нет. Увидела, что здесь творится, и вышла. Затем позвонила в полицию, и меня соединили с вашим управлением.

– Когда это было?

– Около двух часов назад.

– Подождите. – Мэй позвал констебля, находившегося в саду перед домом. – Кроухерст, зайдите сюда на секунду.

– Сэр?

– Каким образом звонок поступил к нам?

– На станции позвонили по рабочему телефону мисс Петрович, сэр. Как только они поняли, что это номер театра, звонок перевели на отдел.

«Уверен, так оно и было. Хотели скорее перевалить груз на чужие плечи». Он посмотрел на творившийся в гостиной хаос, на Филлис, которая, казалось, вот-вот расплачется.

– Вас не затруднит показать мне другие комнаты?

– Нет, конечно.

Две маленькие спаленки, ванная комната и туалет. Их пытались несколько освежить: спальни выкрасили в обнадеживающий желтый цвет, ванную комнату – в розовый, но, чтобы квартира приняла жилой вид, одной дешевой краски явно не хватало.

– В какой из спален спала мисс Петрович? Нет, просто покажите, ни к чему не прикасайтесь.

Постель не заправлена, носки и свитер валяются на полу. Скомканное банное полотенце – в ногах кровати, на стеганом одеяле. Порядок книг на полках не нарушен. Если прибегали к насилию, то это произошло не здесь. Он медленно обошел комнату, проверив оконные фрамуги и ручки двери. Квартира напоминала его собственное жилье.

– Думаете, ее похитили? – спросила Филлис, идя за ним следом. – С ней случилось что-то ужасное, я уверена в этом. – Она вытерла нос тыльной стороной ладони. – Не надо было мне уезжать.

– Нам нужно будет обыскать кухню, – ответил Мэй. – Кое-какие предметы нам придется забрать с собой.

Поймав на себе взгляд Фортрайт, он прочел в ее глазах тот же вопрос. Если ее похитили, говорили ее глаза, каким образом он умудрился вытащить ее из дома, не открыв ни двери, ни окна?

Итак, модель поведения преступника оказалась нарушена, и все-таки в происшедшем ощущалась странная последовательность. Налицо та же самонадеянная театральность. Сама очевидность похищения напомнила Мэю о тех попытках прервать ход репетиций, при которых ему довелось присутствовать. «Это обман, рассчитанный на зрителей, – подумал Мэй, покидая дом. – Интерпретация жестов – разве не к ней в конечном счете сводится вся суть представления? Только кто сейчас постановщик?»

Интерпретация жестов – эта формулировка пришла в голову Мэю, когда он вытащил из кармана архитектурный план. Все эти события – дела давно минувших дней. С тех пор мы многому научились. Потом он вдруг вспомнил, что уже не вправе произносить «мы». Теперь он остался в одиночестве. Ему никогда не смириться с этой невообразимой несправедливостью. У него больше никого нет. Жена и дочь умерли. Сын живет в коммуне на юге Франции и отказывается с ним общаться. Внучка Эйприл перенесла нервный срыв и не в состоянии выйти из дому. Лишь Брайант вселял в него надежду.

– Джон, вы в порядке?

– О, надеюсь, что да.

– Тогда дайте мне взглянуть, – произнес Стенхоуп Бофорт, протягивая пухлую руку.

Архитектор неуклюже взгромоздился на стеклянный табурет у стеклянной стойки стеклянного бара в окружении стеклянных стен, стеклянного пола и стеклянного потолка. Сотни крошечных серебристых лампочек отражались в сотнях прямоугольных зеркал. Вокруг все настолько искрилось, что трудно было что-либо рассмотреть.

Готовясь выслушать его заключение, Джон Мэй передал ему план здания, который они с Лонгбрайт незаконно изъяли из-под руин сгоревшего отдела. Бофорта, одного из давнишних знакомых Брайанта, он обнаружил в новом баре в Хокстоне и надеялся, что тот сможет расшифровать чертеж. Гул городского транспорта проникал в бар, стеклянные витрины сотрясались, все вокруг вибрировало, и трудно было что-либо расслышать. Пыль искрилась в воздухе, оседая на блестящих поверхностях подобно радиоактивным осадкам.

– Сожалею о вашем бедном напарнике. – Бофорт наклонил лист таким образом, чтобы можно было его прочесть. – Старина Артур был большой оригинал.

– Это точно, – согласился Мэй.

– Кстати, как вам это заведение? – поинтересовался Бофорт, когда официант с подносом в руках наткнулся на прозрачную колонну.

– Слишком уж оно… застекленное, – дипломатично ответил Мэй.

– Стекло – новый вид стали, – объяснил Бофорт. – По нему все с ума сходят, это так в стиле семидесятых. Я уже счет потерял, сколько несчастных случаев здесь произошло. Лестница тоже стеклянная. Сегодня одна официантка кубарем слетела вниз. Расколола ступеньку и выбила себе передний зуб. Заперлась в сортире и ревет. Можете посмотреть на нее, если хотите. Туалеты тоже прозрачные. Хозяин жаловался, что они похожи на павильон кривых зеркал, а я ему говорю: «Так это и есть павильон чертовых зеркал, как вы и хотели». Идиот.

– Но вам же этот стиль близок, раз это ваш проект, – недоуменно произнес Мэй.

– Нет, приятель, это всего-навсего заказ. Секрет проекта заключается в том, чтобы по-новому представить то, что было популярно тридцать лет назад. Все хотят окружить себя тем, что напоминает им о детстве. Я лишь воскрешаю это в современных материалах.

– Значит, это не ваш стиль?

– Что, новобританский? Да пошел он к черту! Я живу в Ислингтоне, в доме в георгианском стиле без всяких заморочек, с чудными, удобными диванами. Не собираюсь разбивать себе ноги о хромированный кофейный столик в форме идиотской ракеты. У меня трое детей. Не хочу, чтобы они вечно бегали в синяках и ссадинах. То же самое с одеждой. Дома я так не одеваюсь, ношу джемпера. А это – для клиентов.