В их крытом соломой, сложенном из камня, побеленном известкой доме была всего одна комната с земляным полом. В камине постоянно горел торф, и над слабыми языками пламени в черном чугунном котелке обычно кипел водянистый суп. Поперек очага висела нитка коптившейся рыбы, пойманной Дэниелом в бухте и добавлявшей неописуемый «аромат» к запаху торфа и цыплят, копошившихся в углу, на куче соломы.

Этот «аромат» пропитал насквозь мальчиков и стал неотъемлемой их частью. Так было до того дня, когда двенадцатилетний Финн оказался в Большом Доме. И однажды экономка в присутствии многочисленных слуг крикнула ему:

– Эй, мальчик! От тебя разит дикими зверями! Убирайся отсюда вместе с этой вонью! И не появляйся здесь, пока не отмоешься.

Пристыженный Финн выронил из рук пустые ведра и умчался в конюшню, где Дэниел помогал отцу убирать из стойл навоз. Вокруг них жужжали мухи. Финн стоял и смотрел, как они ползали по испачканной навозом соломе, и впервые задумался над их положением в Большом Доме. И он сам, и отец с братом были здесь последними людьми – уборщиками навоза и подносчиками угля.

– Что с тобой? – опершись на вилы, взглянул на брата Дэниел. Глаза Финна были злыми, а щеки пылали. – Не заболел ли ты, парень?

Дэниел подошел к брату. Воспоминания о том, как его мать и шестеро братьев и сестер метались в жару, в конце концов, унесшем их в могилу, всплыли в его сознании, и он приложил свою широкую ладонь ко лбу Финна, с тревогой всматриваясь в лицо мальчика. Лоб был холодным, и Дэниел облегченно вздохнул. После смерти матери отец стал пить так, что почти никогда не бывал трезвым. Дэниелу пришлось взять на себя роль хозяина в разваливавшемся доме и ответственность за младшего брата.

Все ожидали, что Дэниел О'Киффи вырастет в добропорядочного, сильного мужчину и станет хорошим мужем одной из деревенских девушек; другое дело – Финн. «С такой наружностью да со сладкими речами, – рассуждали за стаканом вина отцы семейств, – надо будет держать ухо востро и, пожалуй, запирать дочерей дома, когда этот Финн О'Киффи войдет в мужскую силу».

Пока же Финн не чувствовал, что являл собою потенциальную угрозу для женщин. Он не чувствовал ничего, кроме жгучего стыда и злости на самого себя за то, что никогда не задумывался о том, как от него пахнет.

– Почему ты ни разу не сказал мне об этом? – спросил он брата, отшвыривая ногой слипшуюся солому. – Почему не говорил, что от меня воняет конским навозом? Диким зверем, как она сказала. И все смеялись.

Краска стыда тронула щеки Дэниела, когда он посмотрел на брата. Во всем виноват был он, Дэниел. Ведь он отвечал за все. Ему следовало знать, что в доме нужно поддерживать чистоту, следить за тем, чтобы они как следует мылись каждый день и чтобы одежда всегда была чистой.

– От нас никогда так не пахло при маме, – сердито сказал он. Отбросив в сторону вилы, он схватил брата за руку и повел к водяной колонке. – Стягивай с себя все, дружище, – приказал он.

Финн колебался. Был довольно сильный ветер, и он знал, что вода ледяная.

Дэниел наполнил водой оцинкованное ведро и вылил ее на брата. Финн завопил, и весь конный двор залился долго не стихавшим насмешливым хохотом. Дэниел снова наполнил ведро обжигающе холодной водой и вылил ее на голого дрожавшего брата.

– В кладовке найдешь чистую мешковину, – сказал он, наконец, закончив процедуру. – Завернись в нее и иди домой. Вечером выстираем твою одежду, и завтра уже ни одна служанка не скажет, что от моего брата разит дерьмом.

Финн побежал между деревьями к дорожке, которая вела в их домик. Он боялся, что кто-нибудь может увидеть его посиневшим от холода и едва прикрытым куском грубой старой мешковины. Сердце его упало, когда он услышал топот копыт по изрытой дороге. Он выглянул из-за угла, со страхом думая о том, кто бы это мог быть.

Глаза его расширились от ужаса, и он с громким стоном бросился в канаву под изгородью. Топот копыт приближался. Он замер в зарослях крапивы, моля Бога, чтобы его не заметили.

– Эй, Сил, как ты думаешь, что это там шуршит? – услышал Финн громкий и властный серебристый голос.

– Я думаю, что это какой-нибудь дикий зверь. Может быть, медведь, Лилли? В Ирландии есть медведи?

– Ну, разумеется. Танцующие медведи, – отозвался голос той, которую звали Лилли. – А что, Сил, не заставить ли нам его сплясать?

И в ту же секунду Финн ощутил легкое прикосновение рукояти плетки к своему боку.

– Поднимайся, кто бы ты ни был, ну же, поднимайся! – раздался насмешливый голос.

Он медленно повернул голову и увидел девочку. От ее рук исходил запах хорошего мыла.

– Вставай же, медвежонок, – дрожа от любопытства, подпрыгивала в своем седле Сил. – Он попляшет для меня, правда ведь, Лилли?

Финн медленно поднялся из канавы, взглянул в расширившиеся от удивления голубые глаза Лилли и стыдливо опустил голову, плотнее запахивая на себе грубую ткань. Он готов был провалиться сквозь землю.