– Вот и вы! – облегченно воскликнул он, когда одновременно с боем часов, возвестивших половину очередного часа, в дверь постучала Лилли. Она подошла к нему, шурша голубой шелковой юбкой, и у него вырвался счастливый вздох.

– Мне не случалось говорить вам о том, что я рад, что вы никогда не одеваетесь в серое? – спросил он, протягивая ей бокал из резного хрусталя, полный его лучшего шерри. – Голубые и лиловые тона ваших платьев наполняют мой дом радостью.

Он кивнул, соглашаясь с самим собой.

– Да, да. Вы наполняете радостью мою жизнь, Лилли.

– Благодарю вас, сэр. Мне всегда нравились смелые цвета, даже когда я была еще ребенком. Мы жили в Коннемейре, сэр. – Лилли улыбнулась. – Возможно, именно поэтому я люблю яркие цвета. Ландшафт там унылый и однообразный, на всем словно серый налет серебра от туч и туманной дымки.

– И никогда не светит солнце? – удивленно спросил профессор.

Лилли рассмеялась, и он про себя подумал, что никогда не слышал в своем огромном старом доме более приятного звука.

– О, разумеется, солнце иногда выглядывает, сэр. Бывают дни, когда небо становится таким же ярким, как мое голубое платье, и море тогда отливает бирюзой. Мы ездили верхом на пони вдоль самой воды, и нам всегда хотелось, чтобы такой день не кончался.

Она помолчала, потом продолжила:

– Но все изменилось.

Лилли подошла к открытому окну и смотрела на сад, а он стоял рядом и слушал ее рассказ об ее младшей сестре Сил, учившейся в школе в Париже.

– Сил! – воскликнул Адамс. – Какие очаровательные имена выбрала ваша мать для своих детей!

Лилли не отрывала глаз от бокала с шерри.

– Моя мать умерла, сэр, – проговорила она.

– О, да, да, конечно… Теперь я вспоминаю. Вы говорили мне, что потеряли семью во время кораблекрушения. Они все утонули, да? Простите меня, Лилли, с моей стороны было бестактно напоминать вам об этом.

– Вовсе нет, сэр.

Она встала и, чуть повысив голос, сказала:

– Я думаю, что обед уже готов, господин Адамс. Благодарю вас за шерри. С вашей стороны было так мило пригласить меня.

Он откинул голову и рассмеялся. И, помолчав, сказал:

– За всю долгую жизнь никто никогда не называл Джона Адамса «милым».

Лилли ответила на эти слова улыбкой.

– Наверное, потому, что вам не случалось оказаться в подходящем для этого обществе, – возразила она с оттенком своего былого кокетства.

Адамс смотрел, как Лилли шла по комнате, думая о том, насколько она была грациозна – такая простая, такая стройная, такая женственная…

– Лилли! – окликнул он ее, когда она была уже у двери.

– Да, господин Адамс?

– Не могли бы вы прийти ко мне выпить шерри и завтра вечером? Мне был так приятен наш недолгий разговор.

На этот раз осветившая ее лицо улыбка исходила, казалось, из самого сердца.

– Разумеется, сэр, – отвечала Лилли. – Я буду рада.

Скоро бокал шерри, выпитый вместе перед обедом, превратился в ритуал. Обед постоянно откладывался на полчаса, и эти полчаса стали самыми светлыми в повседневной жизни Джона Адамса. Весна катилась в лето, и он впервые не планировал поездки в Европу.

– Я должен очень много работать над книгой, которую пишу, – объяснил он Лилли. – У меня уже ушло на это два года, я боюсь не успеть ее закончить, и тогда мои коллеги будут считать меня дилетантом.

– Я уверена, сэр, что никто не может вас так назвать, – с негодованием возразила Лилли. – Вы преданы своему делу, это видно всем.

У нее, казалось, было то тонкое женское чутье, которое позволяет точно выбрать нужные слова, и он добавил это качество ко все разраставшемуся списку ее достоинств.

– Почему бы вам не выпить со мной кофе в библиотеке после обеда, Лилли? – предложил Адамс. – По вечерам порой так одиноко, и я так высоко ценю ваше общество…

Она посмотрела на своего нанимателя, «человека изысканной внешности», как для себя определила его, с серебряными волосами, заостренной бородкой и мягкими карими глазами, прятавшимися за очками в роговой оправе. Она никогда не разговаривала ни с кем, кроме своего хозяина, сохраняя дистанцию между собой и кухаркой, и обеими молодыми горничными. Но даже, несмотря на то, что она была перегружена тысячей и одним делом по управлению таким большим домом, как этот, Лилли по-прежнему чувствовала себя такой же одинокой, как и в первые дни после приезда в Бостон. Она слышала, что Джонс Адамс был гением в своей области, и понимала, что этот разговор должен иметь решающее значение.