Она составила меню, которое должно было понравиться гостям. Разумеется, должно было быть и шампанское, и не меньше дюжины различных холодных блюд, так как вечер обещал быть очень сердечным. Она достала фамильное серебро Адамсов, велела начистить массивные подносы и канделябры и расставить в большой столовой столы для приема а-ля фуршет, наняла струнный квартет, для которого приготовила место в углу музыкального салона, и пригласила флориста, чтобы тот превратил весь дом в цветочную беседку. Поначалу она хотела выкроить время, чтобы съездить в Париж за новыми платьями – лучшее из того, что у нее было. А потом Джон открыл большой сейф в задней части одного из библиотечных шкафов и показал ей фамильные ценности – бриллианты и изумруды, рубины и сапфиры – и объявил, что все они теперь принадлежат ей.

Сказать, что бостонские леди были ошеломлены браком Джона Портера Адамса, было бы слишком мало.

– Но кто же она? – спрашивали они друг друга за чашкой чая. – Говорят, что она иностранка. Он, должно быть, встретил ее во время своих путешествий, потому что в городе ее никогда никто не видел.

И все они обратной почтой прислали подтверждения в ответ на разосланные приглашения, с трудом сдерживая любопытство в ожидании приема.

Ликовавшая Лилли справедливо думала, что дом выглядит, как самая смелая мечта, когда обходила все комнаты, чтобы не допустить никаких просчетов. Когда все было готово, Джон налил в бокалы шампанского.

– За мою жену, красивейшую женщину в Бостоне, – торжественно провозгласил он.

– За самого безупречного мужчину в Бостоне, – ответила Лилли, улыбаясь мужу; она действительно так думала.

С улицы донесся стук колес экипажа, и Лилли взволнованно взглянула на мужа.

– О! Они уже здесь! – воскликнула она.

Джон рассмеялся, увидев, как она заспешила на верхнюю площадку лестницы встречать гостей. Она выглядела такой юной и очаровательной в плотно облегавшем ее голубом шелке и в пышной кремовой юбке! В волосах у нее были цветы, а в ушах сверкали бриллиантами и сапфирами серьги, которых он не видел с той поры, когда еще была жива его мать.

Нанятый лакей открыл дверь, и озадаченная Лилли увидела, как он поднимается по лестнице с серебряным подносом для писем, на котором лежит визитная карточка.

– Госпожа Браттл Уайт свидетельствует свое почтение, мэм, – сказал лакей.

Лилли схватила с подноса карточку и прочла. С ее лица исчезло выражение радостного возбуждения, и она молча передала ее мужу.

– «Госпожа Браттл Уайт сожалеет, что из-за непредвиденных обстоятельств не может присутствовать сегодня на приеме», – прочел вслух Джон. – Не расстраивайся, Лилли, – утешая жену, проговорил он. – Старуха, вероятно, подхватила летнюю простуду. В конце концов, ей, как ты знаешь, уже за семьдесят.

Тут же подъехал еще один экипаж, и лакей снова принес им карточку. На ней было написано то же самое.

– «Госпожа Джеймс Адамс сожалеет…» – читал озадаченный Джон. – Но это же моя тетка! – воскликнул он. – Она многие годы ждала моей свадьбы. Ничто не могло бы помешать ей увидеть мою жену. Что происходит? Уж не охватила ли Бостон какая-нибудь эпидемия!

Одна за другой перед подъездом дома останавливались кареты, но ни одного гостя не было, а были одни лишь визитные карточки приглашенных с написанным от руки одним и тем же словом: «сожалеет».

Лакеи бесстрастно продолжали ждать гостей на лестнице, а швейцар расхаживал по вестибюлю. Играла музыка, а шампанское и закуска во всем своем дорого стоившем великолепии томились в столовой.

Лилли выпрямила спину и стала словно бы выше. Подняв подбородок и призвав на помощь все свое достоинство, она поднялась по лестнице в свою комнату. Там она постояла у окна, глядя на вереницу шикарных карет, двигавшихся вверх по Маунт-Вернон-стрит. С каждой из них сходил кучер, который поднимался на крыльцо, чтобы положить на серебряный поднос очередную карточку. «Ох уж эти «сожалеющие леди», – горько думала Лилли, догадываясь об истинной причине. Она через свой брак породнилась с каждой приличной бостонской семьей – и не была принята ни одной из них. Она понимала, что отныне в ее доме больше не будет приемов. Ни одного и никогда.

Джон узнал правду от своей тетки позднее, тем же вечером. Причиной всему была бывшая кухарка, теперь нанявшаяся к госпоже Браттл Уайт и выпустившая кота из мешка в тот самый день, на который был назначен прием.

– Она ирландка, такая же, как и я, – сказала она своей новой хозяйке. – И была у него экономкой. Она уволила всех нас, когда решила выйти за него замуж, чтобы занять соответствующее положение в свете. Она всегда корчила из себя аристократку. Никому не пришло бы в голову даже подумать, что она настоящая леди, а не такая же, как все мы, ирландская служанка.

Следующим утром господин и госпожа Адамс спешно отбыли в продолжительное свадебное путешествие за границу, оставив за своей спиной не утихавший скандал.

После того как я покончила с покупками в Голвее, а Шэннон с Эдди обследовали прилавки в книжном магазине Кении и купили себе ореховые прогулочные трости и великолепной расцветки мохеровые пледы – слава Богу, без ирландских трилистников, – мы отправились на ленч. За кружками гиннеса, который закусывали копченой семгой с пресным хлебом, не таким хорошим, как у Бриджид – такого-то нигде больше не было, – мы говорили о Лилли. Эдди сказал, что, по его мнению, она была своевольной эгоисткой, хотя обладала и некоторыми подкупающими качествами. Шэннон же заметила, что Лилли вызывает у нее жалость, потому что она, такая молодая, была испорченной и довольно глупой, хотя фактически в этом и не было ее вины.