Шрифт:
Вера Ивановна не стала дослушивать, вышла церкви. Вернулась недовольная.
– Не может эта Тонька без проказ!.. Молебен полным чином?
– Как положено.
– Двадцать рублей.
Мужик полез за деньгами. Вера Ивановна обернулась к Бабкину.
– У тебя мотоцикл не балует, на ходу? Ехай к Катерине на почту, пошли батюшке телеграмму или позвони. А лучше ехайте в Москву вместе, разом и свечей купите. Пока погода, пока дорога, хоть дело сделаете. Покушай мигом и ехай, а то потом батюшка деньги побегит зарабатывать, не застанешь.
В трапезной бормотала Шура. Она поклонилась Бабкину и продолжала крошить яйцо в миску с молоком.
– Вот мужчина обходительный, всегда и покушать предложит, и бранного слова не услышишь… Влиятельный мужчина… ох, ох… Белток сама покушаю, а желток отдам кисе… Спасибо вам за ваше доброе…
– Чего? – не напрягаясь спросил Бабкин, Шуру он давно уже слушать перестал. Но и Шура не слушала Бабкина.
– Сегодня уезжаете, больше не приедете? – с непонятной надеждой, не вяжущейся с предыдущим воркованием, заулыбалась она. – В городе хорошо… На праздник потретов нарядют… Все со шпагами выступают, военный парад…
В трапезную вбежала Вера Ивановна с деньгами в руках.
– Деньги большие, спрячь на теле. И рыбы кошкам купи, а то они вон с ног валятся. Колбасы себе возьми сухой, рулон. По одиннадцать.
Бабкин завел мотоцикл. Из-за церкви выскочил Бука и понесся к нему. Вера Ивановна на всякий случай прихватила подол.
– Запер бы кобеля.
Бука подлетел к Бабкину, но, как всегда, по дурости не успел вовремя сбросить скорость и боком стукнулся о его ноги. Бабкин почесал Буку за ухом.
– Не надо з-запирать. Пусть так.
Вера Ивановна распахнула ворота. Бабкин крутанул газ.
– Стой! – вдруг крикнула Вера Ивановна. – Картошки мешок возьми батюшке!
Катерина Ивановна сдавала смену на коммутаторе.
– В Москву позвонить не желаешь?
– Д-дорого?
– За бесплатно. Номер в Москве? – 152-38-46.
Катерина Ивановна протянула ему трубку.
– А-ало!
– Мой папа Вова? – ясным голосом спросила Таня.
Бабкин понял: не надо было звонить, потому что сказать он ничего не сможет. Заклинило.
– Т-таня? – с трудом вытолкнул он. – Ты… босиком?
– Босиком… Мамочка в магазин ушла… А у тебя ухи мерзнут? У Буки тоже, что ли, мерзнут?
– Д-до свидания, Таня. – Бабкин положил трубку и закрыл глаза, почувствовав лютую одинокость и подступившие слезы.
– Позвал бы жену-то, – посоветовала Катерина Ивановна, – Все равно помиритесь, чего друг дружке нервы рвать?
– Слышь, Кать, – сказала сменщица, регулируя наушники по голове, – а Магомаев-то сейчас в браке, не знаешь?
– Да у него Синявская Большого театра.
– А чего он тогда все воет: «Прощай, прощай…»?
4
Возле храма в Сокольниках Бабкина чуть не смял тра
– Я маму твою!.. – начал было усатый в кепке, выкинув в окно волосатый кулак с перстнем, но, заметив на заднем сиденье женщину, пресекся.
– Грузин, – сказала Катерина Ивановна. – Тоже за свечами приехал. Ты вот что. Пока я все выпишу, ты к батюшке поезжай. Картошку отвезешь и про покойницу скажешь.
…Бабкин переложил мешок с картошкой на другое плечо и позвонил в нужную дверь. Дверь открылась.
– Здрасьте, – сказал Бабкин и оторопел: перед ним стоял певец Александр Малинин, даже коса такая же. Бабкин хотел было заглянуть сбоку: у Малинина еще серьга должна быть в том ухе, – но мешок мешал зрению.
– Отец, к тебе! – крикнул через плечо парень. Серьги не было.
– Пусть подождут! – донесся глубины квартиры недовольный матушкин голос. – Он обедает!
– Подождите, – незаинтересованно сказал парень, оставляя Бабкина в прихожей.
Бабкин послушно стал ждать, только мешок перетащил на другое плечо, поставить на лакированный пол не решился.
Отец Валерий стремительным шагом, вышел в переднюю, отряхивая на ходу бороду.
– Э-э, здравствуй, Владимир! – потирая руки, сказал он.
– Здрасьте, – буркнул Бабкин, пряча глаза. Ему было неудобно видеть батюшку одетым не по религии: ковбойка, джинсы… Как будто перед Бабкиным стояла полуодетая женщина. – Картошка вот, Вера Ивановна…
– Э-э… очень прекрасно, – с неожиданным ускорением после долгого «э-э» поблагодарил священник. – Ты на мотоцикле? Мешок-то сними.
Бабкин знал, что у него у самого неприятный взгляд: то ли глаза друг от друга блко, то ли глубоко посажены. Но у батюшки с глазами было еще хуже. Чуть прищурив один глаз, склонив голову набок, он сверлил Бабкина, как учитель двоечника. Как будто Бабкин уже наврал выше крыши и намерен врать дальше. И вот сейчас, с мешком на плече, в очках, закиданных дерюжной трухой, Бабкин вдруг понял, что отец Валерий все время чего-то боится и все время в себе не уверен… Точно так же, как и он сам, Бабкин. Бабкин поставил картошку в угол.