Шрифт:
– Кочегар наш новый, – всунулась Вера Ивановна. – Не пьет, не курит… Русский.
– Очень приятно, – кивнул отец Валерий, выуживая – под рясы ключи.
– Это хорошо, а то истопника найти никак не можем. А вы, случайно, не «Автосервиса»?
– Пошли, Вован, машину пихнем!
– До свидания, – кивнул Бабкин, выбираясь – за стола.
– Ты приходи потом-то, – забеспокоилась Вера Ивановна, – а то скроешься, исчезнешь, а завтра мороза обещали.
– Вы крещеный, конечно? – спросил отец Валерий.
– Да он в Бога верует, я те дам! – Толян стукнул себя в грудь кулаком. – У него вот с разговором напряженка. Заикает.
Бабкин покраснел окончательно и, не поднимая головы, уставился в фанерный пол, застланный разъехавшимися половиками.
– Он с бабой своей поругался, она его и выставила без выходного пособия, – пояснил Толян. – Он на дачу, у них дача тут, за Марфином. А дача заперта. Ключ у тещи. Короче, Вован с харчей съехал, города скрылся, на завод больше не хочет. У него от чертежей башка пухнет. Вон калган какой. У них завод ракеты делает…
– Самолеты, – шепотом поправил Бабкин.
– Гробанется ракета, не дай Бог, – молол Толян, – Вован в тюрьму.
– Понятно, понятно, – закивал отец Валерий. – Бывает… А насчет речи можно помочь…
Вера Ивановна ткнулась лицом батюшке в руку – за благословением – и ушла возжигать свечи.
Дима-регент, уставший от невнимания к себе, перехватил священника:
– Папа-то римский что отчудил, батюшка? Собрал в Ватикане на экуменическое богослужение всех кого ни попадя: и евреев, и католиков, муллу пригнал, шаманов разных, буддистов, ламаистов… И давай служить кто во что горазд…
– Диссидент, – подытожил отец Валерий кратко, чтобы не упустить Толяна. – Анатолий, ты мне «Беларусь» с ковшом не достанешь на пару дней фундамент рыть?
– Нет вопросов! Три двадцать в кассу, чеки мне!
Над папертью горела мощная ртутная лампа. По-прежнему хлопал на ветру пододеяльник и две рубашки протягивали руки к земле. В полумраке за оградой тихо выл привязанный Бука.
– Тут топить-то: подкинул угольку и сиди кури. Курить, правда, в церкве нельзя, не любят. Сто рублей и харч бесплатный. В пост только плохо, жрут как потерпевшие. Ты кобеля в котельной запри, орать будет – не слышно.
– Он п-правда лечит?
– Заикание? Он рак даже лечит. Сегодня вот жалко Лешки Ветровского нет… Кандидат наук в Москве. У него мать раком болела. Батя за нее взялся.
– В-вылечил?
– А то! Когда вскрыли – рака не нашли.
– Зачем вскрыли?
– Как зачем? Померла со временем. Лешка теперь в Бога верит, я тебе дам! С женой даже развелся. В Загорск на заочного попа поступил. Мать есть мать, святое дело! Так что ты не сомневайся – он тебе заикание зараз выправит. Болтать будешь, как я, что слюна на язык принесет. Девки давать станут. Жена полюбит. Оформляйся, пока место не занято. В понедельник ехай на завод в Москву, расчет бери…
– Могут не отпустить, – солидно предположил Бабкин.
– Отпу-устят, кому ты, на хер, нужен!
3
Бабкину снилась женщина, Валда Граудиня, медсестра рижского дурдома, где Бабкин этим летом безуспешно лечился от заикания, обнимала его своими полными плавными руками и называла осень «бабское лето»…
– Во-овкя!.. Вовкя!..
Бабкин, не открытая глаз, привычно потянулся к полке, где за магнитофоном возле будильника лежали спрятанные от дочери очки. Рука его наткнулась на шершавую стену. Другой рукой Бабкин по-слепому стал нашаривать деревянный заборчик детской кроватки, чтобы проверить, сухая ли Танька, но вместо дочери рука его нащупала пустоту.
Бабкин открыл глаза: с обитого фанерой потолка свисала голая лампочка. За лампочкой в углу под иконой мерцала лампадка. Бабкин вспомнил, что он церковный истопник.
В комнату всунулась Вера Ивановна.
– Спишь? Все царство небесное проспишь! Одеись. В алтаре всю ночь огонь горел. Тебя будить не стала, храм сама подтопила, глянь в окно: в алтаре огонек шевелится. Как не спалилось-то?.. Потекло бы на престол, на покрывало, в алтаре пол деревянный.
Бабкин поискал очки, очков не было. Он нагнулся: может, на полу? Очки от резкого нагиба съехали со лба на нос, жнь прояснилась.
Из пасти растворомешалки торчал черенок лопаты. Бабкин покачал его. Лопата не поддавалась.
– Захватился цемент, влагу натянул, – проворчала Вера Ивановна, открывая церковь. – Вот такие работнички у Господа Бога.
Бабкин шагнул внутрь, но это была еще не церковь. По стенам тамбура стояли лавки, под лавками несколько колоколов, в углу мутный полупрозрачный мешок с надписью «Мочевина», доверху наполненный бурыми свечными огарками, похожими на креветок.
– Старая чума… – ворчала Вера Ивановна, не совладав со следующим замком. – Ну-ка покрути.