– За свечами мы. С Катериной Ивановной.

– Чтоб она сдохла! – донесся матушкин голос.

– Прекрати, мать! – крикнул батюшка, но так, чтобы матушка не услышала. И добавил погромче: – Поставь нам чайку!

– Сам поставь, я гобелен вышиваю.

– Борис! – позвал отец Валерий сына. – Иди познакомься.

– Не трожь Борю! – отозвалась матушка. – У него через час обедня.

– Не надо, – замотал вспотевшей головой Бабкин. Ему очень хотелось в туалет, но проситься было совестно.

Послышались шаги, в прихожую вышла Ариадна Евгеньевна.

– Ну что ты человека задерживаешь, отец? Пусть едет.

Вязаная юбка на матушке сзади была длинней, чем спереди. У Светланы тоже так задиралась юбка во время беременности.

– Ты, э-э… поздоровайся, – посоветовал отец Валерий жене.

Ариадна Евгеньевна метнула в мужа презрительный взгляд и, уведя лицо в сторону, процедила:

– Здравствуй.

Бабкин кивнул и, используя кивок, внимательно оглядел Ариадну Евгеньевну: нет, не беременна. Да вроде и не по возрасту. Хотя Софья Андреевна Толстая чуть ли не в семьдесят лет рожала? Бабкин вспомнил почему-то, как недавно по «Голосу Америки» папа римский запретил верующим пользоваться противозачаточными средствами.

Катерины Ивановны на месте не было. Бабкин вошел в с Храм был пустой. В дальнем углу строгий молодой священник отпевал дешевый гроб. На правом клиросе репетировали женские голоса. Один голос был знакомый. Бабкин остановился у колонны, заслушался. Потом голос оборвался, и с клироса по ступенькам легко спустилась высокая, чуть прыщавая девушка в платочке и дымчатых очках, опустив глаза, бесшумно прошла мимо Бабкина. Бабкин узнал: на нее орала матушка в трапезной, когда Толян привел его устраиваться истопником.

– Л-лена! – негромко крикнул ей вслед Бабкин.

Девушка остановилась.

– Вы теперь здесь р-работаете?.. Я Бабкин, истопник в Алешкине.

– Здравствуйте, – девушка улыбнулась, смиренно прижав руки к груди.

– А мы за свечами приехали.

– Как Вера Ивановна себя чувствует? Бабкин пожал плечами:

– Не знаю.

– Она ведь не скажет. В прошлом году молчала, молчала, чуть не умерла. Как осень, у нее астма начинается. Ей нельзя топить котлы, угольной пылью дышать. Не позволяйте ей, пожалуйста. Кофе пусть не бережет, я ей еще… пришлю, ей полезно.

– Вы больше совсем не приедете? – вдруг выкрикнул Бабкин, и даже без заикания. – Совсем?

– Совсем, – ответила Лена тихо, но твердо. – Не приеду.

Она постояла молча: может быть, Бабкин захочет еще что-нибудь сказать,

– но сказать Бабкину было нечего.

– Простите, – опустив голову, сказала девушка, – мне надо идти. – И боком, чтобы не повернуться к Бабкину спиной, скрылась за колонной.

Катерина Ивановна ждала его возле мотоцикла.

– Отвез картошечку? Ну молодец. Им бы еще свеколки подвезти, морковки, а то, бедные, совсем с голодухи пухнут! грузиться.

Пока грузчики носили в люльку мотоцикла шестигранные упаковки свечей, Катерина Ивановна справилась у мордатой кладовщицы, когда будет ладан – натуральный. Та лениво ответила, что розовый ладан не поступал, есть только зеленый – химический.

– Все, мамаш, – сказал грузчик, – десять пачек. Ладан будешь брать? Катерина Ивановна поморщилась.

– Ну давай два кило… Не ладан, я не знаю, прям как шампунь. Ничего божественного. А по сорок рублей.

Грузчик положил в люльку зеленовато-желтый обломок, похожий на мыло.

– Два кило.

– Восемьдесят рублей? – не поверил Бабкин.

– А то! – ухмыльнулась Катерина Ивановна. – И свечи – упаковка по сорок рублей, и уголь для кадила – таблетка пятачок.

Сзади гуднул грузовик с ленинградским номером.

– Ты знаешь, где метро «Щербаковская»? – забираясь на заднее сиденье, спросила Катерина Ивановна. – Надо нам одним разом уж и в управление заехать, отчет сдать. Узнать, сколько на Афганистан в этом году.

– Афганистан вроде кончился, – неуверенно пробормотал Бабкин, заводя мотоцикл.

– Другое чего-нито началось. Поехали!

Возле телефона-автомата Бабкин вдруг резко затормозил.

– Про покойницу сказать забыл, – испуганно оглянулся он, – Про Колюбакину.

– Про Тоньку-то? Позвони, какая беда.

Пока Бабкин дозванивался, Катерина Ивановна рассматривала фотографии киноартистов, выставленные в газетном ларьке.

– Вон этого покажите, – попросила она старика киоскера. – Нерусского.

– Джигарханяна? – старик положил фотографию на газеты.

– Почем? – спросила Катерина Ивановна, берясь за фотографию.