— Кто вы? — повторяла она.

— Я тебя люблю, — ответил я. — Я тебя люблю!

— Что?! Кто вы?

— Ах ты шлюха богатая! Страну коммунисты захватили, а ты все ходишь полуголая, шлюха такая, я тебя…

Она повесила трубку. Я тоже медленно повесил трубку. Посмотрел — телефонист дает сдачу за марку. Я спокойно вышел из кабинки. Телефонист на меня даже не взглянул. Ну хоть не обидно, что потратил десять лир. Я вышел с почты, брел и думал: у меня еще сорок лир, если на десять можно так развлечься, то на сорок лир можно развлечься в четыре раза больше. Это называется математикой, а меня из-за этого оставили на второй год, так как было решено, что я всего этого не понимаю. Ну ничего, господа хорошие, я ждать умею, только потом не пожалейте.

Нильгюн-ханым вернулась с пляжа, Фарук-бей ждал ее. Она немного почитала свою газету, он подремал. Потом они сели за стол, я подал им завтрак; они позавтракали, смеясь и болтая. Затем Фарук-бей взял свою огромную сумку и уехал в Гебзе в архив, а Нильгюн удалилась во двор, за курятник, читать. Метин все еще спал. Я не стал убирать со стола и поднялся наверх. Постучал в дверь к Госпоже и вошел к ней в комнату.

— Госпожа, я иду на рынок, — сказал я. — Чего-нибудь желаете?

— На рынок? — переспросила она. — Здесь что, есть рынок?

— Так ведь открылся много лет назад, — ответил я. — Вы же знаете. Чего желаете?

— Ничего мне от них не надо! — ответила она.

— Что приготовить на обед?

— Не знаю, — ответила она. — Сделай что-нибудь съедобное.

Я спустился, снял передник, взял авоську, пустые бутылки, пробки и собрался уходить. Она никогда не говорит, что считает съедобным, но зато всегда говорит, что считает несъедобным. С давних пор обо всем этом заботился я, но прошло сорок лет, и теперь я знаю, что она ест! Воздух нагрелся, мне жарко. На улицах уже много людей, но те, кто спешит в Стамбул на работу, еще не уехали.

Я поднялся на холм, домов здесь меньше, по обеим сторонам фруктовые сады и черешневые деревья. На деревьях еще поют птицы. Настроение у меня хорошее, но долго я гулять не стал. Я зашагал по тропинке и вскоре увидел дом молочника с телевизионной антенной на крыше.

Тетя Дженнет с женой Невзата доят корову.

Зимой мне нравится смотреть, как от молока поднимается пар. Вот вроде бы и Невзат. Он возится с мотоциклом, прислонив его к стене с другой стороны дома. Я подошел к ним:

— Здравствуйте!

— Здравствуй! — ответил Невзат, но даже не обернулся. Запихнув палец в мотор мотоцикла, он что-то там ковырял.

Мы немного помолчали. Затем я спросил, лишь бы что-нибудь сказать:

— Сломался?

— Нет, дорогой мой! — ответил он. — Разве такой сломается?

Невзат гордится своим мотоциклом и шумом поднимает на уши весь квартал. Он купил его два года назад на деньги, вырученные от работы садовником и продажи молока. По утрам он развозит на своем мотоцикле молоко, но я его прошу нам не завозить, а прихожу и покупаю сам, мы болтаем.

— Тебе две бутылки?

— Да, — ответил я. — Фарук-бей и остальные приехали.

— Хорошо, ставь сюда!

Я поставил. Он принес из дома воронку и весы. Сначала льет молоко на весы, а потом наливает через воронку в бутылку.

— Ты уже два дня не приходишь в кофейню, — сказал он.

Я промолчал.

— Нда, — вздохнул он. — Не обращай, дорогой мой, внимания на этих негодяев. Совести у них нет.

Я задумчиво покачал головой.

— А что, в самом деле, верно пишут в газете? — спросил он затем. — Что, и впрямь есть такой дом карликов?

Значит, газету читали все.

— А ты сразу обиделся и ушел, — сказал он. — Разве на таких подлецов можно сердиться? И куда ты потом пошел?

— В кино.

— Что за фильм? Расскажи.

Я стал рассказывать. Когда закончил, он уже налил молоко во все бутылки и закрывал их пробками.

— Пробки трудно найти, — пожаловался он. — Сильно подорожали. Дешевое вино теперь закрывают пластмассовыми пробками. А я говорю всем, чтоб пробки не теряли. Потеряете — десять лир. Я ведь вам не молокозавод. А если вам что-то не нравится, то пусть ваши дети пьют молоко со всякой химией.

Он всегда так говорит. Я собирался вытащить из кармана и подарить ему пробки, которые отдал мне Фарук-бей, но внезапно почему-то передумал. И произнес — только чтобы сделать ему приятное:

— Все так подорожало.

— Да уж! — согласился он, быстро закрывая бутылки, и оживился. Заговорил о дороговизне, о давних, хороших, прекрасных временах, а мне стало скучно, и я его не слушал. Наполнив и закрыв все бутылки, он поставил их в коробку и сказал: — Эти я собираюсь развезти. Хочешь, и тебя домой подвезу. — Он нажал на педаль, с шумом завел мотоцикл. — Давай, садись! — закричал он.