Я приехал в Гебзе в девять тридцать, к этому времени улицы уже нагрелись, и от утренней прохлады не осталось и следа. Я сразу пошел в здание районной администрации и написал заявление для работы в архиве. Какой-то чиновник, не глядя, поставил номер на мое заявление, и я представил, как спустя триста лет какой-нибудь историк найдет его заявление среди развалин и попытается истолковать. Работа историка — сплошное развлечение.

Развлечение-то развлечением, размышлял я, но все же требует терпения. И с гордостью за свое терпение и с верой в себя я приступил к работе. Мое внимание сразу привлекла история двух лавочников, убивших друг друга в драке. А родственники обоих давно похороненных и оплаканных драчунов подали друг на друга в суд. 17 числа месяца Великой Клятвы 998 года [38] свидетели в подробностях рассказывали, как прямо посреди рынка произошла драка на ножах. Сегодня утром я взял с собой таблицы перевода дат по Хиджре на христианское летоисчисление и поэтому заглянул туда. Это 24 марта 1590 года! Значит, все произошло зимой! А между тем, когда я записывал этот случай, я все время представлял себе знойный, жаркий летний день. Может быть, это был солнечный мартовский день. Потом я прочитал протокол судебного разбирательства, начатого одним человеком. Купив за шесть тысяч акче раба-араба, он выяснил, что у того на ноге рана, и пытался вернуть раба продавцу. Ясно было, в каком гневе он диктовал писцу, как его обманули слова продавца и как глубока рана на ноге у раба. После этого я прочитал об одном разбогатевшем землевладельце, против которого выступал весь Стамбул. Из ранних судебных бумаг явствовало, что двадцать лет назад тот же самый человек, работая сторожем на пристани, попал в суд за злоупотребления. Я пытался узнать из ферманов, какими проделками в Гебзе занимался этот человек, по имени Будак. Теперь я искал упоминания о нем, а не о чуме. Я узнал, что однажды он, кажется, зарегистрировал несуществующий участок земли, платил два года подряд за него налоги из собственного кармана, потом поменял этот участок на сад и, обманув нового владельца участка, скрылся. С одной стороны, мне казалось, что Будак мог бы совершить такое, но некоторые места в судебных бумагах вроде бы говорили обратное. Я изрядно попотел, чтобы согласовать все, что нашел в бумагах, с этой историей. Потом нашел и другие документы, подтверждавшие мою историю, и очень обрадовался. Новый сад дал урожай винограда, и Будак наладил виноделие в хлеву, принадлежащем другому человеку, и торговлю вином из-под полы. Я с удовольствием читал, что, защищаясь от обвинений некоторых людей, задействованных им при торговле, он нападал на них гораздо сильнее, чем они. Затем он приказал построить в Гебзе маленькую мечеть. И я удивился, вспомнив, что в книге учителя истории об известных людях Гебзе об этом человеке и этой мечети написано всего лишь несколько страниц. Будак, которого изображал учитель истории, был совершенно не похож на того, которого представлял себе я. В книге учителя был изображен уважаемый, солидный житель Османской империи, портрет которого можно поместить в учебники по истории. А мой Будак был хитрым и ловким мошенником. Я задавался вопросом, смогу ли я выдумать новую, насыщенную еще большим количеством приключений историю, которая не будет противоречить официальным документам, но тут Рыза сообщил мне, что архив закрывается на обеденный перерыв.

Я вышел на улицу и, чтобы опять спрятаться от жары на улице, пошел к старому рынку по переходу между домами, увитому плющом, а потом вверх по улице, до мечети. Стояла жара, во дворе мечети никого не было, слышны были лишь удары молотка из мастерской плотника неподалеку. Обедать мне еще не хотелось, и поэтому я развернулся и пошел в кофейню. Проходя мимо одного переулка, я увидел несколько мальчишек, и один из них крикнул мне вслед: «Толстяк!» Я не стал оборачиваться и смотреть, смеются ли остальные. А пошел и сел в кофейне.

Я попросил чаю, закурил и начал размышлять, что такое — работа историка. Наверное, работа заключается не только в том, чтобы писать рассказы и составлять из нескольких событий целые истории. Может быть, суть работы историка вот в чем: мы ищем причину различных событий, а потом объясняем их с помощью других событий, и так без конца, и жизни нашей не хватает на то, чтобы истолковать все новые и новые события. В каком-то месте нам приходится бросить эту работу, и другие продолжают ее с того, на чем мы остановились, но, приступая к работе, они прежде всего говорят, что мы все объясняли неверно. Я поступал точно так же в кандидатской и докторской диссертации, когда анализировал книги, написанные до меня. И верю, что был прав. Обычно говорят, что на самом деле история была совсем другой или что все надо объяснять по-другому, с помощью других фактов. А эти другие факты, эту новую историю обычно знают заранее. Единственное, что нужно сделать, — это пойти и разыскать все это в архиве. И мы показываем друг другу наши истории, украшенные сносками и номерами архивных документов, на помпезных заседаниях, в виде напыщенных статей и пытаемся доказать, что наши истории лучше, защищая свои рассказы и пытаясь опровергать рассказы других.

Мне стало грустно. Я отругал мальчишку-официанта, который все еще не принес чай. А потом сказал себе в утешение: напрасно ты расстраиваешься, ведь твои рассуждения о работе историка — не что иное, как еще один рассказ. А кто-то спокойно скажет, что историк занят совсем другим. Говорят же: изучая прошлое, мы узнаем, что нужно делать в настоящем, и еще говорят, что, создавая идеологию, мы внушаем людям ошибочные мысли о мире и о них самих. Я подумал, что это тоже нужно — чтобы говорили, что мы отвлекаем и развлекаем людей. Я уверен, что самая значительная задача истории — развлекать людей. Но мои коллеги скрывают это, не хотят быть похожими на своих детей, чтобы не пострадала их солидность и повязанный галстук. Наконец мне принесли чай, я бросил в стакан кусочки сахара и смотрел, как они тают. Выкурил еще одну сигарету и пошел в ресторан.

Я обедал каждый день в этом ресторане еще два года назад: тихое, душное, но приятное местечко. За влажным от пара стеклом витрины на подносах разложены жареные баклажаны с мясом, мусака, сарма [39] и другие блюда, все это плавает в масле. Несколько не очень свежих котлет, верхушки которых выглядывают из этого масла, похожи на буйволов, разлегшихся в грязи в летний зной. У меня проснулся аппетит. Я заказал мясо с овощами и баклажанами, плов и тарелку ассорти из нескольких блюд и сел за стол. Официант в носках и резиновых шлепанцах спросил, что я буду пить, и я ответил, что хочу пива.

Я с удовольствием съел всю еду, макая хлеб в масло и наслаждаясь его вкусом, выпил пиво. Затем почему-то вспомнил жену и загрустил. Мне было грустно, что у моей жены будет ребенок от нового мужа. Я чувствовал, что это произойдет, но знать об этом все равно очень неприятно. В первые месяцы после нашей женитьбы мы следили, чтобы у нас не было ребенка. Сельма была против таблеток и колпачков, и поэтому мы следили за собой до такой степени, что терялась прелесть абсолютно всего. Но со временем мы стали менее внимательными. Через год мы однажды завели речь о детях, о том, что теперь нам надо завести ребенка. Теперь мы начали стараться, чтобы ребенок появился, но у нас ничего не получалось. Однажды Сельма пришла ко мне и сказала, что нам надо идти к врачу, и, чтобы придать мне смелости, сказала, что сначала пойдет сама. Я стал с ней спорить, сказал, что не допущу, чтобы эти изверги-врачи вмешивались в такие дела. Не знаю, ходила ли Сельма к доктору или нет. Может быть, ходила втайне от меня. Но мы вскоре расстались, и я об этом особенно не задумывался.

Официант унес пустые тарелки. Что есть из сладкого, спросил я у официанта, кадаиф, [40] ответил он и принес его. Я попросил еще одно пиво, правда, с кадаифом будет вкусно, спросил я официанта и усмехнулся. Он не улыбнулся мне в ответ, а я продолжал думать.

На этот раз мне вспомнились родители. Мы были на востоке, в Кемахе. Еще не было ни Нильгюн, ни Метина. Мама была здорова и могла сама заниматься домашним хозяйством. Мы жили в двухэтажном каменном доме. По ночам лестницы в доме остывали и становились холодными как лед, а я боялся выходить из своей комнаты. Я стеснялся встать и спуститься самостоятельно на кухню, когда мне хотелось есть, и не мог заснуть, мечтая о еде на кухне, мучаясь так в наказание за свое обжорство. У каменного дома был маленький балкончик; в холодные безоблачные зимние ночи оттуда виднелась белоснежная долина, окруженная горами. Когда морозы крепчали, мы слышали, как воют волки, поговаривали, что волки по ночам приходят из гор в наш городок и стучатся от голода в двери. Говорили: если к вам постучали в дверь, не открывайте, не спросив, кто там. Однажды ночью в нашу дверь постучали, и папа открыл дверь с ружьем в руках. А как-то весной он погнался за лисой, повадившейся к цыплятам. Но лису мы никак не могли увидеть, зато слышали всегда легкий шум, который она устраивала. Мама еще говорила, что орлы, как лисы, тоже воруют цыплят. Я вдруг подумал, что никогда не видел, чтобы орел воровал цыплят, и расстроился. Но тут вспомнил, что мне давно пора вернуться в архив, и встал.

Я повеселел, опять зарывшись с головой в покрытых плесенью бумагах. Стал читать все, что попадалось в руки. Все время смеялся, когда читал, что задолжавший кому-то Юсуф, выплатив свой долг, получил обратно осла, оставленного в залог, но на обратном пути заметил, что осёл прихрамывает на заднюю правую ногу, и поэтому пошел жаловаться в суд на Хюсейна. Я знал, что мне смешно потому, потому что я под хмельком из-за трех бутылок пива, но, прочитав то же самое еще раз, опять засмеялся. А потом я стал читать все подряд, не обращая внимания на то, читал я это раньше или нет. В тетрадь ничего не записывал. Я читал с удовольствием листок за листком, страницу за страницей и смеялся. Вскоре я будто завелся: когда это чувство усилилось, оно стало напоминать мне то, что чувствуешь, когда слушаешь любимую музыку. Я думал о каких-то сложных и запутанных вещах, связанных со мной и моей жизнью, и в то же время старался сосредоточиться на других историях, проплывавших перед моими глазами. Мельник и управляющий вакфом поспорили о доходах одной мельницы, принадлежащей вакфу, и, явившись в суд, начали пересчитывать кучу цифр, показывавших расходы и доходы мельницы. Секретарь кадия тщательно записал эти цифры к себе в тетрадь, как и я. Заполнив целую страницу этими цифрами доходов мельницы за месяц и за сезон, количества пшеницы и ячменя, смолотого на мельнице, выручки за прошлый год, я радостно, как ребенок, посмотрел на лист бумаги перед собой и почувствовал волнение.