— Реджеп, — позвала Госпожа. — Что ты там делаешь?

— Внизу Нильгюн, — повторил я. — Спуститесь, пожалуйста, вниз, Фарук-бей.

Фарук-бей немного удивился. Он посмотрел на меня. Отложив книгу, встал с кровати и пошел вниз.

— Иду, Госпожа, — сказал я. Подошел к ней: — Чего вы здесь стоите? Берите меня под руку, я уложу вас. Здесь вы замерзнете. Устали, наверное.

— Пройдоха! — сказала она. — Опять ты врешь. Куда Фарук только что пошел?

Я открыл дверь и вошел в комнату Госпожи.

— Что ты там делаешь? — сказала она. — Нигде не ройся.

— Я проветриваю, Госпожа, — ответил я. — И ни к чему не прикасаюсь, вы же видите.

Госпожа вошла в комнату. Я открыл ставни.

— Давайте, ложитесь в постель, — сказал я.

Она легла и, как маленький ребенок, натянула одеяло на голову, казалось, на мгновение забыв об отвращении и ненависти, и вдруг с наивным любопытством спросила:

— Что на рынке? Что ты видел?

Я подошел, поправил ей одеяло, взбил подушку.

— Ничего не было. Теперь ничего хорошего увидеть невозможно.

— Коварный карлик! — проворчала она. — Это я знаю. Я тебя не об этом спрашиваю.

На ее лице опять показалась злоба, и она замолчала.

— Я купил свежих фруктов, хотите, принесу? — предложил я.

Она молчала. Я прикрыл ей дверь, спустился вниз. Фарук и Нильгюн уже давно разговаривали.

Она рассказала об аптекарше и ее муже, о том, как она, держась за Реджепа, дошла до дома, и в этот момент я решил опять спросить ее, как она себя чувствует. Она, кажется, поняла это по моим глазам и сказала:

— Ничего, Фарук. Это как прививка.

— Прививку ты ждешь, — сказал я. — Но, черт побери, все равно боишься, думая об игле. Понимаешь?

— Да. Но это чувство появляется в последний момент, — сказала она. — В самый последний.

— А что было потом?

— А потом я обо всем пожалела. Разозлилась сама на себя. Из-за того, что не смогла договориться с этим дураком. И зря…

— Дураком?

— Не знаю, — сказала она. — Маленьким он таким не был, хороший был парень. Но теперь, в этом году, я подумала, что он дурак. Дурак и простофиля. Когда он меня бил, я злилась на себя, что не смогла взять эту нелепую ситуацию под контроль.

— А потом? — спросил я неловко.

— Потом я поняла, что давно упустила суть происходящего. Всегда думаешь, что каждый удар — это именно удар и что получишь следующий. Наверное, я кричала. Но никто не пришел на помощь. Почему тебе это все так интересно, Фарук?

— Что, мое любопытство написано у меня на лице?

— Ты — как люди, которым нравится страдать, — сказала она. — Как те, кто потерял надежду. Почему тебе интересно слушать печальные подробности, как тем людям, которые сами хотят умереть, когда умирает кто-то близкий?

— Потому что я такой, — сказал я, получая странное удовольствие от ее слов.

— Ты не такой, — сказала она. — Тебе только хочется верить, что ты потерял надежду.

— А разве нет, дорогая?

— Да. Ты напрасно изображаешь разочаровавшегося человека.

— Интересно, что ты называешь разочарованием?

Нильгюн немного подумала. Потом сказала:

— Теряешь интерес ко всему. А между тем никакой причины для этого нет. Да, так.

Она подумала еще немного и добавила:

— Надежда позволяет выжить. То, что держит, помогая не умереть. Вот бывает, иногда в детстве думаешь — а что будет, если я умру?… И тогда мне кажется, что бунтует все мое существо. Если задуматься, что это за чувство, то в конце концов становится ясно: это любопытство. Тебе ведь интересно, что будет после тебя? Любопытство — нестерпимо, это страшная вещь.

— Это не любопытство, Нильгюн, — возразил я. — Это самая настоящая зависть. Как подумаешь, что люди после тебя будут по-прежнему веселиться и чувствовать себя счастливыми, забудут о тебе и будут жить припеваючи, а ты в этих радостях не будешь участвовать, то начинаешь всем завидовать.

— Нет, — ответила она. — Тебе любопытно, что будет дальше. А ты. братец, отрекаешься от этого любопытства, спасающего человека от смерти, и делаешь вид, что тебе неинтересно.

— Нет! — разозлился я. — Мне просто неинтересно.

— Интересно, почему это тебе неинтересно? — с некоторым вызовом спросила она.

— Потому что я знаю, история всегда одна и та же, — сказал я. — В рассказе всегда одно и то же.

— Совсем не так.

— Так-так. А ты не хочешь знать об этом, чтобы не потерять веру.