– Еще чего.

– Это мое письмо, - сказал Тедди.

– Мне все равно, кто напишет, - продолжал хмуро Ньюмен.
– Хотите, я напишу ему от вашего имени, выражу наилучшие пожелания. А могу и так: надеюсь, ты скоро выберешься отсюда.

– Еще чего.

– В моем письме так нельзя, - сказал Тедди.

– И в моем нельзя, - мрачно произнес Ральф.
– Почему ты не хочешь отправить письмо таким, как есть? Спорим, ты трусишь.

– Нет, не трушу.

– А вот, держу пари, трусишь.

– Ничего подобного.

– Я никогда не проигрываю.

– Да что тут отправлять? В письме нет ни слова. Чистая бумага, и ничего больше.

– С чего ты взял?
– обиделся Ральф.
– Это большое письмо. В нем уйма новостей.

– Мне пора, - сказал Ньюмен, - а то еще на поезд опоздаю.

Сторож выпустил его. За Ньюменом закрылись ворота. Тедди отвернулся и обоими глазами, серым и затянутым бельмом, уставился поверх дуба на летнее солнце.

У ворот, дрожа, стоял Ральф.

– К кому ты ходишь по воскресеньям?
– крикнул он вслед Ньюмену.

– К отцу.

– Он на какой войне был?

– У него в черепушке война.

– Его гулять пускают?

– Нет, не пускают.

– Значит, он чокнутый?

– Точно, - ответил Ньюмен, уходя прочь.

– Стало быть, и ты тоже, - заключил Ральф.
– Почему бы тебе не остаться с нами? Будем вместе время убивать.

ССУДА

Белый хлеб только подрумянивался у Леба в печи, а на сытный пьянящий дух уже стаями слетались покупатели. Застыв в боевой готовности за прилавком, Бесси, вторая жена Леба, приметила чуть в сторонке незнакомца чахлого, потрепанного субъекта в котелке. Хотя он выглядел вполне безвредным рядом с нахрапистой толпой, ей сразу стало не по себе. Она вопросительно глянула на него, но он лишь склонил голову, как бы умоляя ее не волноваться - он, мол, подождет, готов ждать хоть всю жизнь. Лицо его светилось страданием. Напасти, видно, совсем одолели человека, въелись в плоть и кровь, и он этого уже не мог скрыть. Бесси напугалась.

Она быстро расправилась с очередью и, когда последних покупателей выдуло из лавки, снова уставилась на него.

Незнакомец приподнял шляпу:

– Прошу прощенья. Коботский. Булочник Леб дома?

– Какой еще Коботский?

– Старый друг.

Ответ напугал ее еще больше.

– И откуда вы?

– Я? Из давным-давно

– А что вам надо?

Вопрос был обидный, и Коботский решил промолчать.

Словно привлеченный в лавку магией голосов, из задней двери вышел булочник в одной майке. Его мясистые красные руки были по локоть в тесте. Вместо колпака на голове торчал усыпанный мукой бумажный пакет. Мука запорошила очки, побелила любопытствующее лицо, и он напоминал пузатое привидение, хотя привидением, особенно через очки, показался ему именно Коботский.

– Коботский!
– чуть не зарыдал булочник: ведь старый друг вызвал в памяти те ушедшие деньки, когда оба были молоды и жилось им не так, совсем по-другому жилось. От избытка чувств на его глазах навернулись слезы, но он решительно смахнул их рукой.

Коботский стянул с головы шляпу и промокнул взопревший лоб опрятным платком; там, где у Леба вились седые пряди, у него сияла лысина.

Леб подвинул табуретку:

– Садись, Коботский, садись.

– Не здесь, - буркнула Бесси.
– Покупатели, - объяснила она Коботскому.
– Дело к ужину. Вот-вот набегут.

– И правда, лучше не здесь, - кивнул Коботский.

И еще счастливее оттого, что им никто теперь не помешает, друзья отправились в заднюю комнату. Но покупателей не было, и Бесси пошла вслед за ними.

Не сняв черного пальто и шляпы, Коботский взгромоздился на высокий табурет в углу, сгорбился и устроил негнущиеся руки с набухшими серыми венами на худых коленках. Леб, близоруко поглядывая на него сквозь толстые стекла, примостился на мешке с мукой. Бесси навострила уши, но гость молчал. Обескураженному Лебу пришлось самому вести разговор:

– Ах, эти старые времена! Весь мир был как новенький, и мы, Коботский, были молоды. Помнишь, только вылезли из трюма парохода, а уже записались в вечернюю школу для иммигрантов? Haben, hatte, gehabt {Немецкий глагол "иметь" в трех формах.}.
– Леб даже хихикнул при звуке этих слов.

Худой как скелет Коботский словно набрал в рот воды. Бесси нетерпеливо смахивала тряпкой пыль. Время от времени она бросала взгляд в лавку: никого.

Леб, душа общества, продекламировал, чтобы подбодрить друга:

– "Ветер деревья стал звать: "Пошли на лужайку играть" Помнишь, Коботский?

Бесси вдруг шумно потянула носом.

– Леб, горит!

Булочник вскочил, шагнул к газовой печке и распахну; одну из дверок, расположенных друг над другом. Выдернув оттуда два противня с румяным хлебом в формах, он поставил их на обитый жестью стол.

– Чуть не упустил, - расквохталась Бесси.

Леб близоруко сощурился в сторону лавки.

– Покупатели!
– объявил он злорадно.

Бесси вспыхнула и ушла. Облизывая сухие губы, Коботский смотрел ей вслед. Леб принялся накладывать тесто из огромной квашни в формы. Вскоре хлеб уже стоял в печи, но и Бесси вернулась.