Они немного не доезжают до отеля. Катание обходится в пятнадцать долларов. Верка протягивает тяжело дышащему, небезголовому уже рикше - струйки пота бегут у него по середине груди, между надутыми мышцами, по бокам из подмышек двадцать без сдачи. Он вешает ей на шею свою гирлянду цветов. Она пахнет потом. Его. Черным.

Дима отправляет Веру в отель "успокоить Санечку", а сам идет в бар - "У меня тут есть мое местечко!" Ей немного жаль его. В Париже у него тоже есть "своя" банька, в Москве, в пригороде, "свой" лесок... Ее отношение к его гомосексуализму так нейтрально только потому, что он не вызывает в ней никаких чувственных эмоций. Потому что ему 57 лет и он называет себя "бабушка Дима". В ней он любит ее красоту, но не потому, что хочет ее себе, для себя, а потому, что - эстет и любит все красивое. Но если бы он был другим, молодым и накачанным, как этот вот черный рикша, - ей бы было обидно за такое просто человеческое отношение! Ее бы зло брало. "А как же я?!
– думала бы она. Молодой, красивый и не хочет меня. Такие молодые и красивые и не хотят... не хотят моей письки, которая хлюпает иногда от желания..." Именно такие чувства вызывали красивые "геи" с Венис-бич... Вот она подходит к отелю со стороны пляжа, оказавшись у широкой лестницы, ведущей к танцплощадке, почему-то закрытой этим летом. Внизу, под лестницей, около разноцветных днем витрин бюро путешествий, в темноте, стоят двое и курят. По запаху сразу ясно - марихуана.

– Молодые люди! Употребляете наркотики?!
– Стоя прямо перед ними, она помахивает сумочкой на шнуре.

Они испуганно предлагают:

– Хотите покурить?

И, затянувшись пару раз, Верка просит, нет ли у них еще. Продать. Один достает из кармашка гавайской рубахи скрученный уже джоинт и протягивает ей.

– Нет-нет. Не надо денег. Это подарок. Гавайский, - торопливо говорит он.

Пожелав им спокойной ночи, она идет в холл. Оглянувшись, видит, как они убегают из-под лестницы, испуганно пригибаясь у кустов с акацией. Она стоит и хохочет.

В баре холла, в низких креслах, сидят Дусик и Виктор. Саша у стойки, положа руку на чуть прикрытый зад гавайской официантки. Усаживаясь рядом с Виктором, Верка пробует его коктейль. Это "Май-Тай". Сладкий.

– Витька, когда мы вернемся в Лос-Анджелес, ты сможешь одолжить мне денег?

– Если миллион, то не смогу, а если меньше... так зачем тебе меньше, Верок?

– Затем, чтобы снять квартиру и отвязаться от вас всех!

Оказалось это не так-то легко. Виктор одолжил ей денег. Но и звонить не перестал. Когда в очередной раз он зовет Верку на ленч, она кричит ему, что это все мерзко и гадко. И он "успокаивает" ее: "Что ты так терзаешься? Сашулька сам ебет Барбару еженедельно". Она бросает трубку. Не из-за обиды, что саша с кем-то спит, а из-за мерзкого чувства, что они оба, саша и она, дошли до полной деградации. И им не хочется изменять ничего. Им удобно.

Ненавистную ей зависимость от удовольствия, получаемого с Виктором, она сводит на нет. Удовольствие сводит на нет. Отучая себя получать это удовольствие с ним. Тем более это не так сложно, сам он ничего не делает для этого удовольствия. Он лежит, держа ее за круп, опускающийся и поднимающийся на нем, и следит за ее удовольствием. И Верка перестает, перестает получать его.

Это та жизнь тянулась годами, этими тридцатью с чем-то страницами. А разрыв, он несется и укладывается в какие-то несколько страничек скомканности. Самый большой страх Верки - это перестать разрушать. Потому что, если просто остановиться, не разрушая, все опять потянется на месяцы и годы.

Они будут так же лениво ссориться и мириться. И саша будет водить ее в Беверли-Хиллз и тратить деньги-невидимки - кредитные карты, - покупая ей подарки. Он будет дурачиться наутро: "Ой, Верочка упилась шампанским!" И открывать новую бутыль шампанского вместо пива. Или будет кричать, что ее не научили в детстве тому, что ночью все спят, заставая в комнате с тетрадками, в сигаретном дыму, кусающую ногти. Или он сам будет спать после пьянки и опаздывать на работу, а армяне будут звонить и говорить ей: "Слушай, скажи твой муж, что клиент ждет!" И саша будет долго собираться...

Наличных денег у них нет, и Верка собирает драгоценности, которые дарил ей саша. Чтобы одолжить денег у его родственников, заплатить за квартиру, в которой они еще вместе. Она собирает "побрякушки" из трехцветного золота, бриллиантов, жемчуга и думает: это чужие вещи, из чьей-то чужой жизни. И ее не заботит, вернут их или нет. Она смотрит на свои тряпочки, которыми завешан "ходячий" шкаф. Она разлюбила их. Верка вспоминает "ёбаного ангела" Лимонова, мечтающего о всех этих тряпочках, о том, как он покупает ей туфли за девяносто долларов... У Верки нет дешевле двухсот. Их покупал бесталанный саша с маленькой буквы. В Америке с большей легкостью платят за смекалку, за наличие "коммерческой жилки", чем за талант. Что это такое - талант? "Я могу писать" герой рассказа Сарояна высмеян дамой в агентстве по трудоустройству. "Что писать?" - недоумевает она...

У них крадут "мерседес", и Верка остается без машины. Все срабатывает по плану - все рушится. Уже ничего нельзя склеить. И замечательно, думает Верка, ночуя у знакомых музыкантов и проедая одолженные Виктором деньги. И Виктор, видя, что она уходит не только от саши, но и от него, от их "дружбы семьями", от этих семей... требует вернуть деньги. У саши! Вся мразь всплывает на поверхность. Как в засорившемся туалете. Она закладывает еще "побрякушки", в русском антикварном магазине. Их выкупает Виктор и возвращает... саше. "Мне не дают вылезти!" - зло плачет она, и саша дает ей денег - вернуть Виктору. Тот берет их, улыбаясь дамским ртом, думая, что через день, два, неделю она опять придет. Ошибается...

Она едет в русский ресторан, и у стойки бара с Дусиком они пьют коньяк. Дусик обзывает Виктора "пидером"... В ресторане хозяин русскоязычной газеты с приглашенными им писателями - Соколовым и Лимоновым. Верка не видит их. Лимонов спрашивает, кто она такая, у владельца газеты. Тот говорит, что певица и что она не для него. Не для Лимонова. Они проходят за ее спиной, выходя из ресторана. Лимонов видит ее длинные волосы, вьющиеся по спине и плечам.

Домой саша приходит в семь утра. Мочка его уха в губной помаде. Лежа в кровати, Верка смотрит, как он стоит перед зеркалом и стирает губную помаду с мочки уха. На кресле, перед туалетным столиком, лежат серые шерстяные носки. Сашины. Верка носит их... Эти носки останутся у нее, она будет надевать их и вспоминать сашу: "Вот все, что осталось от пятилетней жизни..." - и еще, что можно было прожить ее в два года...