– Сколько супов можно было уже сварить с этими лаврушками. Ты поваров каких-то прихватываешь!
– смеется Витька, он не курит, и ему все равно.

– Бля, в Нью-Йорке я по морде, по одежде могу определить, кто что продает. А тут они все в этих гавайских трусах...
– Дусик тасует колоду карт.

Вера фотографирует их на полароиде. Виктор и саша держат в руках двух дам - крестовую и пик.

Появление Димы из Сан-Франциско вызывает недовольство Виктора. Собираясь идти с Димочкой на встречу - он живет в отеле рядом, где его знают уже шесть лет, - Верка напяливает желтую шляпу с огромными полями и, взяв бутыль шампанского, шутливо желает им приятного вечера.

– Уверена, что вы останетесь голодными...

– А на хуя ты идешь к этому пидеру?
– Виктор у них в номере. Глядя на сашу, он добавляет: Что ты ее отпускаешь?

– Между прочим, этот пидер - наш друг!
– Вера уходит.

Отель Димы старее и дешевле. И ей он нравится больше - он один такой. "Мариоты" - туристские высотные коробки, по всей Америке принимают мидл класс со всего мира. Димка на балконе. Завидев Веру, он прихлопывает в ладоши и встает в испанско-цыганскую позу, поет свой любимый куплет: "Мы всё пошлем ко всем чертям на всякий случай! На всякий случай, ко всем чертям!"

– Димуля, а пианино в номере нет?!
– кричит ему Вера.

Они обнимаются, целуются, визжат и кричат в коридоре уже, перед дверьми в номер.

– Шикарно!.. Правильно сделала, что оставила этих распиздяев!

Он тут же делает несколько снимков - на балконе, в кресле. Приходит его друг - не сожитель, а приятель из Сан-Франциско - и снимает их вдвоем: на балконе, в кресле. С Димкой легко и просто. Он всему рад. Друг его уходит звонить не приезжающей почему-то женщине. А Димка открывает шампанское. Оно пеной выливается ему на брюки, и он с радостью снимает их. Станцевав, помахивая ими, как цыганской шалью.

– Верочка, сейчас мы пойдем смотреть местные говнайские танцы. И пить местные коктейли. Не говнайские, а райские... "Как цыгане поют, рассказать невозможно!" - поет он.

В нем сохранился задор и радость жизни восемнадцатилетнего шанхайского юноши. В Шанхае он родился, в Шанхае же и "пошел по хуям", как грустно говорит он. Он всегда был другом любой артистической среды, богемы. Влюбившись в Вертинского - бога истомы, фатализма и надрыва, - он сам стал исполнителем таких же романсов. Его тонкие пальцы перебирают клавиши, будто обсасывают позвонки любимого юноши. "Ты закрой ресницы, милая моя... Пусть тебе приснится вечер, сад и я..." - не поет, а нашептывает, заговаривает и гипнотизирует он самого себя. Будто бы вспоминая молодого человека, роман с которым окончился для последнего трагически, - капитана советской армии разжаловали. Никогда не узнав подробности этой истории, Верка думает: "Может, Димка придумал ее?" Его чувственности и чувствительности, начинающимся с кончиков пальцев, всегда хотелось чего-то необычного. Но его гомосексуализм не вульгарен. Он не похож на пэдэ Санта-Моники - усатого и накачанного. Истеризма героини/героя фильма "Ля каж о фоль" в нем тоже нет. Он ненавязчив в своем гомосексуализме. Он просто сумасшедший, богемный мужик, и ей хорошо с ним.

– Что Сан-Франциско, Димуля? Как мама?

Они выходят из отеля под руку. Димка во всем белом. На плече его "сумка-педерастка", его название. Между средним и указательным, украшенным громадным изумрудом - "остатки шанхайской роскоши!" - неизменная сигарета с золотым ободком у фильтра, "Санкт Мориц".

– Верок, мы пойдем в бар соседнего отеля, там вид на закат лучше, романтичней. Да и коктейли там больше. Я возьму желто-красный, к твоему наряду, а ты... ну, шалунья, ты для Димки-мудилкиного костюма - кокосовый!

Файв о'клок в полном разгаре. Официанты снуют, разнося "вазы" с напитками. На небольшом помосте две гавайские девушки танцуют под аккомпанемент гавайских - но в основном они, видимо, откуда-нибудь из Иллинойз - музыкантов... Они в третий раз меняют столик, выбрав наконец место, где океан и полосу горизонта не заслоняют ни лысины, ни шляпы. Коктейли надо придерживать двумя руками.

– Ну, что Сан-Франциско... Я весь в какой-то замотке после поездки в Москву, ябусь с карточками, чтобы все получили в срок. То народ дома, то сам куда-то пру. Бардак и пивная лавочка. Мама в жутком склерозе. Про какие-то акции прошлого века вспомнила!

Мать Димы, маленькая, хрупкая женщина, до сих пор, видимо, не понимала, что же такое произошло с ее сыном. В Шанхае она была женой богатейшего человека, и ее сын в восемнадцать лет разъезжал по городу на белоснежном "бугатти" с шофером. "Бугатти" был единственным в городе. Они убежали в Америку, в Сан-Франциско, и жили с продажи ценностей, привезенных из Шанхая. После смерти Диминого отца мать его совсем превратилась в старушку... Верка вдруг думает, что и Дима тоже чем-то похож на старушку. На бабушку Диму, как он сам себя именует иногда. Разговаривает он тоже как старые русские бабушки, употребляя уменьшительно-ласкательные прилагательные "милый и славный".

"Димочка!" - слышат они за спинами и, оборачиваясь, видят сашу с компанией. Дима радостно откликается и, пойдя навстречу, обнимает сашу. Виктор дергает углом рта. Дусик глядит с любопытством. "Они дикари!
– думает Вера Стоят и будто ждут, что сейчас Дима снимет штаны и покажет им задницу! Или предложит пососать!" Дима предлагает им сесть, поздоровавшись с Дусиком за руку. Виктор держит обе руки за спиной. Вот он уже сидит, глядит в сторону, но, чувствуя на себе Веркин злой взгляд, покусывает губы.