– - М-м-м. Я так и думал.

Эффингэм, несвязно рассказывавший о своих наблюдениях, быстро поднял глаза, не зная точно, как следует воспринять такой ответ, не был ли он своего рода выговором, но Макс, казалось, глубоко погрузился в мысли, устремив взгляд на фотографию жены.

– - Видишь ли, временами, -- продолжал Макс, и его голос стал хриплым и приглушенным, -- временами, особенно зимой, все это представляется мне таким деликатным, что любое действие, в том числе и мое, окажется слишком грубым. Именно поэтому я никогда ничего не предпринимал.

– - И что же?

– - Не знаю. Конечно, ситуация зачаровывала меня, так же как нас всех. Но в известном смысле, мне кажется, я боялся ее.

– - Боялись, что она будет нуждаться в вас?

– - Боялся, что она помешает моей работе.

– - Да, вы верны своей работе, -- сказал Эффингэм. Он внезапно почувствовал тревогу. В тишине комнаты возникла угроза выговора. Он продолжил: -- Вы верны своей работе. Книга почти закончена.

– - Да, я намного ближе к завершению, чем дал знать Алисе. Она думает, что я погасну, как огонь, когда книга будет закончена.

– - Этого не произойдет, -- сказал Эффингэм. Затем у него возникло непостижимо болезненное предчувствие.
– - А когда книга будет закончена, вы пойдете навестить ее...

Макс ответил после непродолжительного молчания:

– - Хотелось бы мне понять больше.

– - Мне тоже, -- сказал Эффингэм. Он протянул руку вверх через облака сигарного дыма, чувствуя себя подавленным, напуганным и расстроенным. Ему хотелось как-то облегчить тон разговора и нарушить тягостную задумчивость Макса.
– - Например, мне хотелось бы знать побольше о Джералде Скоттоу.
– Это был предмет, о котором он твердо решил расспросить Пипа.

– - Я становлюсь более действенным зимой, -- тихо продолжил Mакс.
– Тогда я могу думать. И конечно, размышлял и о ней. Иногда казалось, что простая реакция уместнее. Например, как у Алисы.

– - А что Алиса?
– - с раздражением спросил Эффингэм. Теперь он жалел, что передал слова Ханны старику.

– - Алиса просто в ужасе и считает, что необходимо что-то предпринять. Если она не говорит этого тебе, у нее, безусловно, есть на то свои причины.

– - Гм, -- пробормотал Эффингэм. Он знал, что Макс уже отказался от идеи женить его на Алисе. Ему было не безразлично знать, обсуждала ли когда-нибудь его Алиса. Он сказал:

– - Конечно, это ужасно. После посещения Гэйза сегодня у меня возникло ощущение, будто я побывал в полицейском участке. Когда возвращаешься назад, начинаешь по-настоящему ценить свободное общество.

– - Свободное общество? Это жалкая свобода! Свобода имеет ценность в политике, но не в морали. Правда? Да. Но не свобода. Это такое же непрочное понятие, как счастье. В морали мы все пленники, но название нашего лекарства не свобода.

. Ему представилось, что Макс может каким-то странным образом получать утешение от зрелища, происходящего в соседнем доме. Этот плен -- зеркальное отражение его собственного образа.

– - Меня очень удивляет, почему я не реагирую проще. Думаю, это происходит отчасти из уважения к ее восприятию собственного положения, а отчасти потому, что мне, честно говоря, все это кажется по-своему прекрасным. Но это идиотский романтизм. Она была совершенно права в своем суждении.

– - Необязательно, -- сказал Макс.
– - Платон говорит нам, что из всех вещей, принадлежащих духовному миру, красота -- единственное, что легче всего увидеть здесь внизу. Мудрость мы воспринимаем весьма смутно. Но красота вполне очевидна, и нас не нужно обучать любить ее. А так как красота -- категория духовная, она внушает скорее благоговение, чем вызывает желание. В этом смысл рыцарской любви. Ханна красива, и ее история, как ты говоришь, . Конечно, если нет других добродетелей, других ценностей -- такое почитание может извратиться.

Забвение Максом всего связанного с Фрейдом было одним из teh обстоятельств, которые заставляли Эффингэма любить его. Он сказал:

– - Не знаю, есть ли у меня другие добродетели. Думаю, мне следовало бы культивировать их в себе. Если бы мне удалось сосредоточиться на ситуации, объяснить себе, что она делает, я смог бы тогда по крайней мере принять какое-то участие, покориться ей, перестать извлекать удовольствие из ее одиночества. Когда вы сказали, что тоже думали об этом, вы имели в виду, что я должен прекратить наслаждаться таким положением?

– - И это тоже среди прочего. Мы никак не можем прекратить использовать ее как своего рода козла отпущения. В известном смысле вот для чего она и предназначена. Она для нас -- выразительный образ страдания. Но мы должны воспринимать ее как живое существо. И это заставит нас тоже страдать.

– - Не уверен, что я понял, -- признался Эффингэм.
– - Я знаю, нельзя думать о ней как о легендарном создании, прекрасном единороге...

– - Единорог -- это тоже образ Христа. Но нам приходится иметь дело с виновной особой.