– - Вы действительно считаете, что она искупает вину за преступление?

– - Я не христианин. Сказав, что она виновна, я имел в виду, что она такая же, как мы. И если она не чувствует вины, тем лучше для нее. Вина заставляет людей ощущать себя в заточении. Но мы не должны забывать, что преступление было. Чье именно, возможно, теперь уже не имеет значения.

– - Для меня имеет, -- возразил Эффингэм.
– - Хотя я еще не готов смотреть на нее как на виновную, если даже она и столкнула этого мерзавца с утеса. Жаль, что я сам не столкнул его. Мне невыносима мысль, что она должна страдать из-за него.

– - Почему бы и нет?
– - спросил Макс.
– - Он в привилегированных отношениях с ней.

– - Потому что он ее муж, да?!

– - Я не это имел в виду. Потому что он ее палач.

– - Привилегия? Вы хотите сказать, он тот человек, которого она имеет возможность простить?

– - Простить -- слишком слабое слово. Вспомни идею об Ate, которая была такой действенной для греков. Ата -- возможность почти автоматического перехода страдания от одного существа к другому. Власть -- форма Аты. Жертвы власти, а любая власть имеет svoi жертвы, сами заражены. Они должны тогда передать это дальше, распространить свою власть на других. Это зло, и жестокий образ всевластного Бога -- святотатство. Добро не полностью бессильно; чтобы стать таким, стать совершенной жертвой, должен быть иной источник силы. Добро не могущественно, но в нем Ата в конце концов гаснет, когда наталкивается на чистое существо, которое только страдает и не пытается передать дальше свои страдания.

– - Вы думаете, Ханна такое существо? Несколько минут Макс молчал, затем, погасив сигару, сказал:

– - Я не знаю.
– - И, немного помедлив, добавил: -- Может быть, я тоже страдаю от того, что ты называешь романтизмом. Правда о ней может оказаться совсем другой. Может, она просто чаровница, Цирцея, духовная Пенелопа, держащая своих поклонников зачарованными и порабощенными.

– - Мне нет дела до образа Пенелопы. Я не хочу, чтобы Питер Крен-Смит вернулся и пронзил меня стрелой. Вы говорите, что чистое существо не передает свои страдания дальше. Но в то же время вы считаете, что кто-то должен страдать вместе с ней.

– - Да, но она не должна быть причиной страдания. Страдания только тогда имеют оправдания, если они очищают.

– - Вы имеете в виду сострадание. Да. Если нам приходится вкладывать столько труда, -- возможно, в конце концов, не имеет значения, опасная ли она чаровница или нет, если она сделала из нас святых! Но я пока не готов к такой духовной авантюрной истории. Мне просто хотелось бы понять ее. Она обладает каким-то необычным, сверхъестественным спокойствием. Сегодня она, например, сказала, что ничего вообще не чувствует. Но это невозможно. Женщины созданы для того, чтобы чувствовать, любить. Она должна чувствовать и должна любить. И она по-своему любит меня, мне только жаль, что она не любит меня обычной любовью.

– - Она не может позволить себе обычной любви, -- сказал Макс.
– - Я думаю, это то, что она поняла за последние годы. Если бы она поддалась обычной любви в такой ситуации, то пропала бы. Единственное существо, которое она может позволить себе любить сейчас, -- это Бог.

– - Бог, -- сказал Эффингэм.
– - Бог!
– - повторил он и задал вопрос, который, казалось, был на кончике языка всю его жизнь: -- Вы верите в Бога, Макс?

Макс снова помедлил и ответил тем же тоном:

– - Не знаю, Эффингэм.
– - Масляная лампа тихо потрескивала в безмолвной затемненной комнате, направляя вверх спиралью сигарный дым. Он добавил: -Конечно, в обычном смысле я, безусловно, не верю в Бога. Я не верю в этого старого тирана, в этого монстра. И все же...

– - Я подозреваю, что вы тайный платоник.

– - Даже не тайный, Эффингэм. Я верю в Добро, так же как и ты.

– - Это другое дело, -- возразил Эффингэм.
– - Добро -- это вопрос выбора, действия.

– - Это вульгарная доктрина, мой дорогой Эффингэм. То, что мы видим, определяет наш выбор. Добро -- отдаленный источник света, это невообразимый объект нашего желания. Наша падшая натура знает только его имя и его завершение. Вот идея, опошленная экзистенциалистами и философами-лингвистами, когда они вносят понятие добра в дело всего лишь личного выбора. Оно не может быть определено не потому, что это функция нашей свободы, а потому, что мы не знаем его.

– - Звучит как таинственная религия.

– - Все религии таинственные. Единственное доказательство Бога -онтологическое доказательство, и это тайна. Только духовный человек может воспринять его в тайне.

– - Я всегда думал, что онтологическое доказательство основано на грубом логическом заблуждении, и осознал, что я не в состоянии представить это себе.

– - Желание и обладание истинным добром -- едино.

– - Бог существует, потому что я желаю этого? Будь я проклят, если я так думаю.

Макс улыбнулся и сказал:

– - Я найду прибежище у Федра. Помнишь, в конце Сократ говорит Федру, что слова не могут быть перемещены с места на место и сохранить свое значение. Истина передается от отдельного говорящего к отдельному слушающему.

– - Я признаю упрек и припоминаю это место. Но здесь намек на таинственные религии, не так ли?

– - Не обязательно. Это можно отнести ко всем случаям познания истины.

– - Вы думаете, Ханна желает истинного добра? После долгого молчания, во время которого Эффингэм задремал и клюнул носом, Макс произнес: