Не даёт кинематограф возможности отшлифовывать всё, как это тебе надо. Другое дело, что не всё из предлагаемого стоит так старательно репетировать - материал материалу рознь. Но с Чеховым, с Толстым, с Достоевским - с этими писателями так, наскоро, нельзя. В русских классиках есть то, что важно для меня и что мы постепенно теряем в жизни: вера в красоту, в доброту, в живую человеческую душу... Но смотреть на себя так, что вот тебе, актёру, предстоит осчастливить публику исполнением хорошей классической роли, осчастливить своим старанием и мастерством того же Толстого, Чехова, вряд ли правильно.

Большие роли - они ведь иногда сами незримо формируют актёра. То есть, счастливливают его же самого. Не только ты - несёшь, но в тебя так же высокое привносится. Со стороны пьесы, со стороны зрителей, которых волнует это. Нельзя актёру смотреть на себя как на донора. Здесь - круговое перетекание высоких энергий.

Вот, у режиссёра Самсона Самсонова я снялся в кино по рассказу Толстого "Любовь". Вместе с замечательными партнёрами - Вячеславом Тихоновым и Станиславом Говорухиным, с Аней Тихоновой. Разве эта работа прошла для меня, как для человека и художника, бесследно? Нет. Невидимое взаимное обогащение душ при этом проиходит. Миры Толстого, Достоевского, Чехова многое дают мне. Всё это откладывается в душе. Происходит процесс, объяснить который более точно я не могу, да и не надо наверно.

Искусство - это таинство, потому всех глубин его нам всё же не постичь. Театр - храм. Да, вроде бы, не богоугодное заведение, но очень важно, с чем ты туда идёшь. Что ты несёшь людям. Какой Храм в тебе самом. Какой крест на тебе.

Искусству всегда, во все времена, интересен был человек. Прежде всего - человек. Ничего сложнее, многообразнее, глубже и прекрасней, чем внутренний мир человека, природа не создала... Мне пришлось не так давно сыграть в эпизоде Ивана Карамазова у режиссёра Лонского, в фильме "Мужские портреты". Даже в маленьком отрывке, который идёт под титры, требовалась неимоверная тщательность обработки! "Я много раз спрашивал себя, есть ли в мире такое отчаяние, что победило бы во мне эту иступлённую, неприличную, может быть, жажду жизни..." До конца понять всю глубину текстов Достоевского трудно, а иногда и невозможно. Но попытаться понять как можно больше самому и донести это своё понимание до зрителя артист должен...

Мне кажется, что интерес к Достоевскому заметно возрастает. Он сейчас очень высок среди молодёжи. И это закономерно. Я разговаривал с вернувшимися из Афганистана, разговаривал со многими молодыми ребятами в Чечне. Такое впечатление, что это другие люди - так отличаются они от своих сверстников. Как будто прожили лишний десяток лет. Такая колоссальная в них произошла переоценка всего.

Брейк, рок среди молодёжи - это всё болезни роста. То, что "металл" не главное в жизни, они и сами понимают, даже если не отдают себе в этом отчёта. Молодёжи свойственно чем-то безоглядно увлекаться, и тут не нужно ничего запрещать. Но не нужно и потакать. Танцы танцами, но то, что боль своих близких, своей земли - главная боль, это с младых ногтей понимать надо. Только тогда останешься человеком. И чем меньше мы будем ориентировать свои вкусы на нестойкую закордонную молодёжную моду, тем будет лучше.

Спасительное это для нас счастье - чувствовать русскую народную песню, нести её в себе, хранить. В ней сокровенные переживания наших далёких предков живут. В той же "Липе вековой" живут, которую пел я ещё в своём детстве, вместе с мамой. А потом - в фильме Валерия Лонского "Приезжая". У нас никак не шла одна сцена. Валерий сделал перерыв и ходил, нервничал. А я тихонько, для себя, запел: "Липа вековая...". Лонской остановился вдруг, прислушался и воскликнул: "Вот это и есть решение сцены! Нужно в кадре петь эту песню". Так мы сняли удачно этот сложный эпизод...

Мне нравятся сюжетные наши родимые песни. Есть в нашей песне всегда образ. А ведь святые иконы назывались раньше на Руси всё больше так: образа! Они благодать несут... Здесь, у нас в России, испокон веку начало всех духовных начал - вера, икона, образ. Так и в искусстве: есть образ есть и благодать: слово тогда становится животворящим... Именно образное мышление, образное видение - в менталитете русского народа. Русский человек никогда не скажет "эта Россия", "эта страна". Он говорит "моя Россия", "моя Родина". А если в произведении не образы, а только образины - не наше это искусство, чужое.

Сегодняшнее время я ощущаю как страшное время. Сатана совершенно спокойно выходит на экраны, на сценические подмостки - топает копытами, вертит хвостом, строит рожи. Диктует свою разрушительную для душ эстетику, стремится привить нам и нашим детям такое мироощущение, что это и есть норма. Низкие частоты рок- и поп-музыки бьют нас - и бьются в нашем подсознании уже непроизвольно. Человек становится носителем низкого, примитивного смысла. Это целая технология, зомбирующая молодёжь. Я боюсь не за себя, а за наших внуков, за их будущее, когда вижу бессмысленные отупевшие глаза. Становится жутковато. Я против цензуры как таковой. Но есть ведь в нас самих цензура - цензура совести и стыда. Божья цензура. Пока она задавлена.

И ещё: таится в этой круговерти грозная опасность - потерять себя, свою индивидуальность, превратиться в человека ниоткуда. В человека, идущего - в никуда. А тому, кто оторван от своих корней, нечего сказать миру. Ни в жизни, ни в искусстве. Он может чему-то с лёгкостью и даже виртуозно подражать, но своего - у него нет. Он, без Родины в себе, пустой.

С отказом от своего прошлого человек теряет собственный голос, он неизбежно переходит на заёмный, подражательный. В народе эту пустоту с полувзгляда подмечают - есть такое выражение: он себя потерял... То есть стал вторичным. Пустота вообще легко вбирает в себя, что попало, и так же легко теряет. Вечный бездушный транзит пустых масок, скомбинированных модных идей, летучих безжизненных видений там, где была душа, - вот чем страшна для художника потеря Родины в самом себе. Страшная это месть художнику...