Спустя некоторое время мама, которой было тяжело служить в пансионе, решила ехать на Север, в Нью-Йорк. Ей казалось, что там неграм живется легче.

Мы распростились с добрым стариком Гапкиным и в один солнечный осенний день погрузились все трое на пароход. Я говорю «трое» потому, что с нами был наш неизменный Прист. Мы не могли расстаться с ним.

Пароход поплыл по Делаверскому заливу, а потом вышел в Атлантический океан и направился к Гудсону.

Мне не нравилось, что мы едем на тесной и грязной нижней палубе. Снизу я видела, как наверху, за начищенными медными перилами, гуляют белые дети. Иногда дети смотрели на нас и чему-то смеялись, а я в ответ корчила им гримасы.

Мне очень захотелось побывать наверху. Я тихонько отошла от мамы и полезла по лестнице вверх. На предпоследней ступеньке я подняла голову и вдруг увидела боцмана.

— Уходи отсюда! Здесь не место неграм, — сказал он сердито.

И я, сдерживая слезы, вернулась на нижнюю палубу.

Одна белая девочка чаще других приходила глядеть на нас. Она была одета в розовое шелковое платье с большим кружевным воротником. У девочки было капризное и злое выражение лица, нижнюю губу она некрасиво оттопыривала. Из нашей семьи ее больше всего интересовал Прист. Она манила его к себе, называла ласковыми именами, а иногда бросала ему кусочки лакомств.

Однажды девочка привела с собой высокого джентльмена в синем фраке, с толстой золотой цепью на жилете. Они оба долго глядели на Приста, и девочка о чем-то горячо просила высокого джентльмена.

Вскоре после того как они ушли, к нам на нижнюю палубу явился боцман. Он направился прямо к маме.

— Дочке одного из пассажиров приглянулся твой кот, — обратился он к ней. — Она желает его купить. Во сколько ты его оцениваешь?

— Кот непродажный, сэр, — отвечала она. — Это наш друг, а мы друзей не продаем. К тому же, он принадлежит не мне, а моей девочке.

Я тотчас же схватила Приста на руки. Мне смутно чудилась какая-то опасность.

— Продай кота, девочка, — обратился ко мне боцман. — Получишь за него много денег, купишь себе конфет, игрушек, ленточек…

Но я только крепче прижала к себе кота и ничего не ответила. Боцман пожал плечами и ушел. Он приходил еще несколько раз и все уговаривал маму продать Приста, предлагая много долларов.

— Глупая ты женщина, ведь на эти деньги ты сможешь устроиться в Нью-Йорке, — убеждал он маму. — А девчонка твоя ничего не узнает. Мы возьмем кота, когда она уснет.

Но мама с негодованием отвечала ему, что она не станет обманывать своего ребенка.

— Ну хорошо, — пробормотал сквозь зубы боцман. — Не хочешь добром, так мы устроим иначе!

Он больше не приходил.

На другой день пароход наш остановился у большого портового города. Грузчики с криками потащили на берег тюки табака и хлопка. Пассажиры с багажом спешили сойти на сушу.

Я увидела белую девочку в шелковом платье, которую сводил по трапу высокий джентльмен. Девочка весело смеялась и все оглядывалась на пароход. В руках у нее было что-то большое, завернутое в плед. Носильщики несли за ними их чемоданы.

Я была так поглощена зрелищем порта, суетой и беготней грузчиков, что позабыла об всем на свете. И только когда пароход отчалил от берега и вышел в открытый океан, я вдруг спохватилась, что не вижу Приста.

Я облазила всю нижнюю палубу, забралась даже в трюм, заглядывала под ящики и тюки с товаром, звала самыми ласковыми именами — кот бесследно исчез.

Тогда мы с мамой бросились к боцману.

— Почем я знаю, где ваша тварь! — сказал нам этот грубый человек. — Может, ей надоело у черномазых, захотелось к белым хозяевам…

И он принялся хохотать над нашим горем. Я вспомнила завернутый в плед сверток, который несла девочка, и мне все стало понятно: белые люди просто-напросто украли нашего Приста. Мы были негры — и с нами можно было не стесняться.

Тоскливо было у нас на душе, когда мы прибыли в Нью-Йорк. По улицам стремился поток угрюмых, неразговорчивых людей.

— Что-нибудь случилось? — спросила я маму.

— Нет, здесь всегда такая спешка, — отвечала она.

Нас приютили у себя Робинсоны. Это была знакомая нам негритянская семья. Я чувствовала себя потерянной в этом большом городе и от волнения первые дни молчала и отказывалась выходить на улицу.

Нью-Йорк в те годы был совсем не похож на то, чем он стал сейчас.