Не было еще ни электричества, ни радио, ни телефона, ни световых реклам, ни подземки, ни автомобилей…

На этом месте ребята не выдержали:

— Что вы говорите, бабушка?! Как же вы жили тогда?

Бабушка засмеялась.

— А так и жили: ездили на омнибусах, запряженных парой лошадей, а чаще ходили пешком. Улицы были довольно узкие, освещались керосиновыми фонарями. Печи в домах топили углем, и каждую неделю приходили черные трубочисты очищать трубы от сажи. Поезда были смешные, с низкими паровозами, из которых торчала высокая труба. Тогда не было ни Великого Белого Пути, ни небоскребов и самый высокий дом принадлежал конторе Смита; в нем было шесть этажей, и он считался гигантом.

Мама Джен сейчас же принялась искать работу. Но с ребенком ее никто не брал.

— Отдай девчонку в приют, тогда я возьму тебя к себе, — сказал ей владелец салуна, маленького трактирчика.

Ему нужна была служанка. И мама со слезами отдала меня в приют для цветных детей.

— Простите, не здесь ли живет учительница Аткинс? — произнес гнусавый голос.

Посыльный в форменной фуражке стоял на цементной дорожке и растерянно оглядывался по сторонам.

— Здесь, — отвечала бабушка, — это моя невестка. А что вам угодно, мистер?

— У меня к ней поручение от директора школы, — отвечал посыльный. — Директор требует ее немедленно к себе.

— Ее сейчас нет дома, но, как только она вернется, я передам ей, — сказала бабушка.

— Только помните, директор сказал: явиться немедленно, — внушительно повторил посыльный и ушел.

Не успел он повернуть за бензиновую колонку, как миссис Аткинс появилась во дворе.

— Хорошо, что ты пришла, Флора, — встретила ее бабушка и тотчас же передала ей слова посыльного.

Учительница пожала плечами, брови ее нахмурились:

— Не знаю, что ему нужно от меня. Немедленно?…

И она, не снимая шляпы, отправилась к директору. А бабушка между тем продолжала рассказ.

… «Благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас».

«Ударившему тебя по щеке подставь и другую».

Я с удивлением глядела на голые стены, увешанные такими изречениями. Я была боевая девочка, и мне казалось диким подставлять другую щеку тому, кто тебя ударил. «Ого, пусть только попробует кто-нибудь напасть на меня, уж я сумею дать сдачи!» — думала я про себя.

— Это из евангелия, — объяснил мне приютский мальчик негр. — Ведь наш приют основан богатыми квакерами [5] . Квакеры ужасные ханжи и хотят, чтобы мы наизусть заучили все евангелие и всю библию.

Скучно и гадко показалось мне в приюте. Каждое утро нас будил пронзительный звонок.

— Стройся в пары! — кричал надзиратель. Мы становились по росту. Я ходила в паре с маленькой мулаткой Евой. Она была сирота, ее никто не навещал по воскресеньям, и надзиратель обращался с ней особенно грубо: он знал, что Еве некому пожаловаться. На девочках были надеты одинаковые уродливые платья в черную и синюю клетку. Мальчики были в таких же блузах и длинных серых панталонах.

Мы чинно шли в столовую, заранее зная, что нас ждет овсянка. На обед тоже была овсянка, только немножко сдобренная маслом. Но и утренний завтрак и обед щедро приправлялись молитвой. Надзиратель говорил:

— Дежурный, сегодня мы читаем библию.

И маленькая Ева, которая дежурила, робким голосом лепетала псалмы Давида. Перед обедом опять команда:

— На молитву!

Мы стояли руки по швам, пока надзиратель читал «Отче наш». В воскресенье мы заучивали молитвы в воскресной школе. Мы хором повторяли библейские тексты и старались кричать как можно громче. От этого дребезжали стекла в окнах — дз… зж… Нам это нравилось, и мы прямо надрывались от крика.

— Довольно, довольно! Тише! — кричал наконец учитель, затыкая уши.

В приюте мы сами мыли полы, и надзиратель проверял, чисто ли мы всё выскребли.

— Плохо работаешь, Салли, — сказал он мне однажды. — Такую негритянку никто не захочет взять в прислуги.

Ему и в голову не приходило, что негры могут быть чем-нибудь, кроме слуг.

Директор приюта был белый. У него была дочка — прилизанная и красноглазая, похожая на белую мышь, тихоня и ябеда. Я ее терпеть не могла и показывала ей язык, а она плакала и жаловалась отцу. Однажды у тихони пропал бантик из косы. Искали бантик, искали и нашли в углу двора изрезанные кусочки шелка. Тихоня указала на меня:

— Это она стащила и изрезала. Она всегда мне язык показывает.

Директор долго бил меня по пальцам, а потом запер в карцер. Я была не виновата и решилась скорее умереть, чем закричать от боли. Руки у меня были в кровоподтеках, но я молчала. Это взбесило директора:

— Ага! Ты не хочешь просить прощения? Ты гордая? Ну так посиди в карцере, гордячка!

И меня на три дня посадили в карцер на хлеб и воду.

Пока я сидела в карцере, злая девчонка перерыла все мои пожитки и забрала себе те немногие вещицы, которые я особенно любила. Но я не посмела жаловаться директору на его дочь: я была уверена, что за это меня снова накажут.