empty-line />

Она ступает мягко на траву

И дружно лепестки цветов душистых,

Лиловых, желтых, алых, серебристых,

Спешат раскрыться, как по волшебству.

Амур, в своем стремленье к торжеству

Берущий в плен не всех, – лишь сердцем чистых,

Струит блаженство из очей лучистых

И я иной услады не зову.

Походке, взору Должное воздав,

Скажу: нельзя и речью не плениться;

Четвертым назову смиренный нрав.

Из этих искр – и из других – родится

Огонь, которым я охвачен, став

Как при дневных лучах ночная птица.

Быть верным бы пещере Аполлона,

Где он пророком стал, – как знать? – для света

Флоренция бы обрела поэта,

Как Мантуя, Арунка и Верона.

Но как не мечет из сухого лона

Моя скала струи, так мне планета

Иная: терн, репей велит мне эта

Кривым серпом жать с каменного склона.

Олива сохнет. Для русла иного

С Парнаса ток течет, а им когда-то

Она жила, ему цвела богато.

Злой рок таков иль за вину расплата

Бесплодье, коль Юпитерово слово

Мне в милость не пошлет дождя благого.

Когда она, глаза полузакрыв,

В единый вздох соединит дыханье

И запоет, небесное звучанье

Придав словам, божественный мотив,

Я слушаю – и новых чувств прилив

Во мне рождает умереть желанье,

И я реку себе: "Когда прощанье

Столь сладко с жизнью, почему я жив?"

Но полные блаженства неземного

Боятся чувства время торопить,

Чтоб не лишиться сладостного плена.

Так дни мои укоротит – и снова

Отмеренную удлиняет нить

Небесная среди Людей сирена.

Амур приносит радостную весть,

Тревожа сердце мысленным посланьем,

Что скоро сбыться суждено желаньям,

Когда смогу я счастие обресть.

В сомнениях – обманом это счесть

Иль радоваться новым обещаньям,

И верю и не верю предвещавьям:

Ложь? правда ли? – чего в них больше есть?

Тем временем бессильно скрыть зерцало,

Что близится пора – заклятый враг

Его посулам, и моей надежде.

Любовь жива, но юность миновала

Не только для меня, – печальный знак,

Что счастье много призрачней, чем прежде

Лелея мысль, что гонит одиноко

Меня бродить по свету, я грущу

О той, кого мучительно ищу,

Чтобы, увидя, каяться глубоко.

И вот опять она чарует око.

Но как себя от вздохов защищу?

Та, перед кем душою трепещу,

Амуру недруг и со мной жестока.

И все же, если не ошибся я,

То проблеском живого состраданья

Согрет ее холодный, хмурый взгляд.

И тает робость вечная моя,

И я почти решаюсь на признанья,

Но вновь уста предательски молчат.

Перед чертами добрыми в долгу,

Я верил столько раз, что я сумею

Смиреньем, речью трепетной моею

Дать бой однажды моему врагу.

Надеялся, что страх превозмогу,

Но всем благим и злым, что я имею,

И светом дней, и смертью связан с нею,

Увижу взор ее – и не могу.

Я говорил, но только мне понятен

Был мой бессвязный лепет – ведь недаром

Амур в немого превратил меня;

Язык любови пламенной невнятен,

И тот, кто скажет, как пылает жаром,

Не знает настоящего огня

В прекрасные убийственные руки

Амур толкнул меня, и навсегда

Мне лучше бы умолкнуть – ведь когда

Я жалуюсь, он умножает муки.

Она могла бы – просто так, от скуки

Поджечь глазами Рейн под толщей льда,

Столь, кажется, красой своей горда,

Что горьки ей чужого счастья звуки.

Что я ни делай, сколько ни хитри,

Алмаз – не сердце у нее внутри,

И мне едва ли что-нибудь поможет.