Кто победит из них на поле чести?

Я понимал, Амур, – любовь сильней,

Чем осмотрительность с любовью в споре,

Ты лгал не раз со мною в разговоре,

Ты цепкость доказал твоих когтей.

Но как ни странно, это мне ясней

Теперь, когда, несчастному на горе,

Ты о себе напомнил в бурном море

Меж Эльбой и Тосканою моей.

Под странника безвестного личиной

Я от тебя бежал, и волн гряда

Вставала за грядою над пучиной,

И вдруг – твоих посланников орда

И дружный хор над бездною пустынной:

"Стой! От судьбы не скрыться никуда!"

Я изнемог от безответных дум

Про то, как мысль от дум не изнеможет

О вас одной; как сердце биться может

Для вас одной; коль день мой столь угрюм

И жребий пуст – как жив я; как мой ум

Пленительной привычки не отложит

Мечтать о вас, а лира зовы множит,

Что брег морской – прибоя праздный шум.

И как мои не утомились ноги

Разыскивать следы любимых ног,

За грезою скитаясь без дороги?

И как для вас я столько рифм сберег?

Которые затем порой не строги,

Что был Амур к поэту слишком строг.

Язвительны прекрасных глаз лучи,

Пронзенному нет помощи целебной

Ни за морем, ни в силе трав волшебной

Болящему от них – они ж врачи

Кто скажет мне: "Довольно, замолчи!

Все об одной поет твой гимн хвалебный!"

Пусть не меня винит, – их зной враждебный,

Что иссушил другой любви ключи.

Творите вы, глаза, непобедимым

Оружие, что точит мой тиран,

И стонут все под игом нестерпимым.

Уж в пепл истлел пожар сердечных ран,

Что ж день и ночь лучом неотвратимым

Вы жжете грудь? И петь вас – я ж избран

Амур, прибегнув к льстивому обману,

Меня в темницу древнюю завлек

И ключ доверил, заперев замок,

Моей врагине, моему тирану.

Коварному осуществиться плану

Я сам по легковерию помог.

Бежать! – но к горлу подступил комок,

Хочу воспрять – и страшно, что воспряну.

И вот гремлю обрывками цепей,

В глазах потухших можно без запинки

Трагедию прочесть души моей.

Ты скажешь, не увидев ни кровинки

В моем лице: "Он мертвеца бледней

Хоть нынче по нему справляй поминки!"

Меж созданных великим Поликлетом

И гениями всех минувших лет

Меж лиц прекрасных не было и нет

Сравнимых с ним, стократно мной воспетым,

Но мой Симоне был в раю – он светом

Иных небес подвигнут и согрет,

Иной страны, где та пришла на свет,

Чей образ обессмертил он портретом.

Нам этот лик прекрасный говорит,

Что на земле – небес она жилица,

Тех лучших мест, где плотью дух не скрыт,

И что такой портрет не мог родиться,

Когда художник с неземных орбит

Сошел сюда – на смертных жен дивиться.

Когда, восторгом движимый моим,

Симоне замышлял свое творенье,

О если б он, в высоком устремленье,

Дал голос ей и дух чертам живым.

Я гнал бы грусть, приглядываясь к ним,

Что любо всем, того я ждал в волненье,

Хотя дарит она успокоенье

И благостна, как божий херувим.

Беседой с ней я часто ободрен

И взором неизменно благосклонным.

Но все без слов… А на заре времен

Богов благословлял Пигмалион.

Хоть раз бы с ней блаженствовать, как он

Блаженствовал с кумиром оживленным.

Когда любви четырнадцатый год

В конце таким же, как вначале, будет,

Не облегчит никто моих невзгод,

Никто горячей страсти не остудит.

Амур вздохнуть свободно не дает