– А ты что, - поворачивается Пресс, - тоже лыжи навострил? Ну вас к свиньям собачьим, - плюну я на вас, усажу за газету и поеду по частям сам! Что я вам, каторжный - сидеть?

– Товарищ редактор!
– Метников подает Прессу большую пачку подготовленных материалов.
– Запас на завтра. Полоса Левашова, статья парторга роты, письма.

– Купил?
– ухмыляется Пресс.
– Ладно. На два часа можете быть свободны.

– Пошли искупаемся, Сергей, - зовет Левашов.

– Пошли.

На крыльце встречаемся с Машенькой. Она сегодня в легкой, из какого-то белого блестящего материала кофточке с короткими, выше локтя рукавами. Поправляя смуглыми, красиво очерченными руками влажные чернью волосы, девушка весело спрашивает:

– Купаться, товарищ майор? А мы уже.

– Да, поплескаться, - невольно улыбается Левашов.

Со мной Машенька почти не разговаривает - все еще

на что-то сердится. Никакой вины за собой я не чувствую, и подчеркнутая сухость девушки меня задевает.

– В типографии были?

– Что?
– Машенька останавливает на мне какой-то обидно удивленный взгляд.
– Да, была.

И уходит.

– Дуется на меня за что-то, - поясняю я Левашову.

– Машенька? Пройдет. Женщины, брат, натуры тонкие. Тут я полный профан. Прости, кстати, за нескромный вопрос: у тебя любовь какая-нибудь есть?

– Друг. Невеста.

– А-а... Ну, пошли, пошли, чего время терять.

Жара нестерпимая. Раскаленный воздух неподвижен, и только над узкой полоской прибрежной зелени переливается блескучее зыбкое марево. Гимнастерка под мышками становится мокрой. Сворачиваем в проулок, спускаемся к речке. Левашов на ходу снимает пилотку, портупею.

Противоположный крутой берег густо зарос ивняком, ольхой. Наша сторона песчаная, пологая, усыпанная мелкой колючей галькой. Левашов быстро раздевается, и вот уже его крепкое мускулистое тело легко режет зеленоватую дремотную воду.

Сбрасываю гимнастерку, снимаю очки, блаженна жмурюсь. Ветерок приятно холодит грудь, мир без очков кажется мягким, расплывчатым. На какое-то мгновение забывается о войне, теряется реальное ощущение времени и места. Вот так бы и сидеть на крупном зернистом песке, подставляя ветерку разгоряченное тело, блаженно и подслеповато жмуриться от яркого солнечного блеска.

– Давай, давай!
– кричит Левашов.

Река узкая, но довольно глубокая. Говорят, она впадает в Днепр. Набрав воздуха, я опускаюсь на дпо, не достаю его и как пробка вылетаю обратно. Хорошо!..

Потом мы лежим, курим. Закинув руки за голову, Левашов усмехается:

– Поневоле Пресса вспомнишь: рай!..

И по неведомым для меня ассоциациям круто меняет тему.

– Прочитал я твой очерк о Файзуле. Вслух читал, в роте. Понравился как будто. А потом один боец спрашивает: как же все-таки этот снайпер работает? Больно легко получается!.. Понимаешь, как обернулось? О том, что у твоего Файзулы золотые глаза - хорошо. Что поэтом хочет быть - тоже хорошо. А главного, что нужно, - нет. Опыта его снайперского нет. Мимо цели бьет, понимаешь?..

Ну, что же, хотя это и досадно, но - понятно!

Левашов легко угадывает мои мысли.

– Обижаться, конечно, тут нечего. Это я тебе по-дружески, для пользы. Знаешь, что в нашей профессии главное? Умение передать полезное. Постоянный прицел на это полезное... Вот твой снайпер Файзула метко стреляет.

Расскажи, какие у него приемы. Иногда это даже мелочь, а - важно! Танкист Сидоров хорошо маневрирует - опять расскажи. Уверяю тебя, что завтра, если не сто, то пять снайперов и пять танкистов станут хоть немного, да опытнее. А это, дружище, - мертвые фашисты! Нам их еще, ой, как долго бить надо!.. Ты повернись на бок, от такого загара толку нет, погоришь.

Я поворачиваюсь, живо возражаю.

– Ну, теперь воевать не так уж долго. Второй фронт будет.

Дня три назад в газетах было опубликовано коммюнике об открытии в Европе второго фронта. Союзники обещали начать боевые действия в нынешнем, 1942 году; надежды на скорое окончание войны, по крайней мере у нас, молодых, снова возросли.

– Второй фронт?
– Левашов лениво покусывает зеленый стебелек.
– Второй фронт - хорошо. Но рассчитан вать, Сергей, надо больше на себя. И народ это крепко понимает. Вот я езжу по частям, вижу, как воюют.
– Зеленый стебелек отлетает далеко в сторону.
– Со страстью, с болью! Зубами скрипят!.. Нет, дружище, долгая эта песня! Долгая.

– А вам иногда не бывает боязно, что могут убить?

– Мне?
– Левашов садится, потирает широкую, шь росшую черными колечками волос грудь.
– Думал я об этом... Что же, всякое может быть - война. Я свою жизнь как на ладони держу... До двадцатого года пастухом был. Послали учиться. Потом - газета. Потом - в армии. В партию вступил... Счастье я видел, пожил. Сына вырастил - архитектор, сейчас тоже в армии. Понимаешь: это все - мое, кровное. Чего ж мне гадать: убьют, не убьют?.. Погибну знаю за что.