Вот кстати, и наши девушки. Один букет мне!

У Лены и Машеньки в руках охапки подснежников.

Девушки раскраснелись; их свежие румяные лица, зеленые гимнастерки и синие подснежники - одновременно и контраст и гармония. Видел бы живописец!

– А все не хотите?
– задорно спрашивает Машенька. Увидев меня, она вспыхивает, сухо говорит:

– Вам письмо, сейчас дам.

Лена, молча поклонившись, проходит к приемнику, - Вот, пожалуйста, подает Машенька конверт.

– Машенька, вы чем-то расстроены?

– Какое это имеет значение?
– пожимает плечами девушка.
– Леночка, я сейчас.

Письмо от Оли.

– Про очерк не забудьте!
– кричит вдогонку Метжиков.

Бугор за околицей подсох, зазеленел. Бросаю на траву шинель, сажусь, быстро вскрываю конверт. Хватит испытывать терпение!

Размашистый, бесконечно родной почерк. В глаза почему-то сразу бросается и тут же теряется слово: "Макаров", "...прости, что долго не писала". Так, так. Ах, вот где: "Макаров уверяет, что в редакции безопасно.

Я успокоилась. Это мы возвращались с актива, говорили о тебе. Ты, конечно, не обидишься, что он проводил меня до дому - собрание кончилось поздно. И ничего не думай: он просто хороший, немного несчастный человек...

Мама тебе всегда передает приветы..."

Письмо коротенькое, ласковое. Перечитываю его несколько раз подряд, потом лежу на траве, смотрю в небо.

По синей воде плывут прозрачные легкие льдинки облаков. Солнце все добрее, льдинки, уплывая на восток, тают и тают. Там на востоке, далеко отсюда, моя Оленька.

Строки возникают как-то сами по себе, непроизвольно:

Сколько ясных минут

Над письмом, что пришло с востока,

Осветивших день этот

И согревших меня, - протекло.

Я с тобой говорил,

Близкая и далекая,

Свет путеводный мой,

Ласка моя и тепло!..

Пресс и Кудрин уже вернулись.

– Ну, как, остаетесь?
– бросаюсь к Кудрину.
– Остаюсь, Сергей, остаюсь. Давай руку - здравствуй!

– Отбили мы его, Прохоров!
– довольно смеется

Пресс.
– Рано ему в шишки выходить. Пусть в замах походит!

Машенька трогает меня за руку, кивает в сторону.

Вот, пожалуйста, - снова веселая! Проследив за ее взглядом, я поворачиваюсь и прикусываю губу. Пристроившись бриться, Метников задумчиво поглаживает короткие рыжие усики, потом решительно мажет под носом белой мыльной пеной. Пропали усы!

11

– Ну что, Левашов, заскучал?

Левашов откладывает планшетку, которая служит ему вместо письменного стола, вертит огромную "козью ножку". По крупному лицу майора - Левашову недавно присвоили очередное звание - проходит легкая улыбка.

– Плохой я кабинетчик, Михаил Аркадьевич.. В частях привычнее.

– От дому отбился.
– Пресс коротко усмехается, - Только, по-моем-у, кабинетная обстановка на тебя и здесь не особенно давит...

Поневоле улыбаюсь и я. Большая русская печь в углу, поставленные набок и покрытые бумагой ящики - столы и такие же ящики, но положенные плашмя, : стулья - все это даже и отдаленно не напоминает кабинета. Убранство нашей редакции дополняют несколько автоматов, сложенных на широкой лавке, и окна без стекол, в которые широко и беспрепятственно льется знойный воздух.

– Ладно, - говорит Пресс, - сдашь полосу и можешь выезжать. Надо дать несколько корреспонденции об агитаторах.

– Интересный народ есть!
– оживляется Левашов.
– В 85-м полку агитатор - бывший секретарь райкома партии. Бессонов. Говорит - заслушаешься! И ведь что удивительно: говорит о таком, что каждому известно. Так он всегда по-своему повернет, как открытие какое слушаешь! Сам седой, щуплый, а атаку объявят - наравне со всей ротой идет. Полковой агитатор!

– Можешь о нем написать?

– Теперь?
– Левашов на минуту задумывается.
– Пожалуй, могу.

– Вот и договорились, Сдашь полосу, потом статью об агитаторе и выезжаешь. И вот еще что, писатели! Не забывайте вы о скромных фронтовых профессиях. Пулеметчики, летчики - все это правильно. А вы бы когданибудь вспомнили о ездовых. О санитарах. О поварах, наконец.

Метииков, до сих пор молча работавший, вмешивается:

– Михаил Аркадьевич, оставьте повара мне. Эта героическая личность - в моем плане!