Великая пролетарская революция покатилась по стране. Она уже почти достигла и стен Быхова. Комендант женской гимназии-"тюрьмы" объявил текинцам и георги-евцам, что их узники свободны. Деникин переоделся в штатское платье, Лукомский - в куртку шофера, генерал Марков превратился в скромного унтер-офицера, генерал Романовский - чином выше, в прапорщика. Корнилов же стал убогим мужичишкой, беженцем из Румынии Ларио-ном Ивановым, что подтверждалось не только его зипуном, треухом и лаптями, но и официальной бумагой, выданной русским генеральным консульством в Одессе, с печатью и подписями, но, правда, без фотографии.

Вся эта разношерстная компания разными путями устремилась в одну сторону. Конечно же - на юг, на Дон. К атаману Каледину.

Парадокс истории: в конце тысяча девятьсот семнадцатого года в столице атамана войска Донского - Новочеркасске встретились Корнилов и его приспешники - Род-зянко, Пуришкевич, Милюков, Савинков - и Керенский. Следует отдать должное атаману Каледину: он принял всех, но Керенскому показал от ворот поворот.

Тогда же, в конце семнадцатого и начале восемнадцатого года, в Новочеркасске и Ростове-на-Дону началось формирование так называемой "Добровольческой армии", получившей у местного населения ярлык "Грабьармия". В состав ее полков, эскадронов и отрядов вошли исключительно офицеры, зажиточные казаки, представители "благородных", "цензовых" слоев.

От первого же натиска большевистских полков "Добр-армия" дрогнула, отступила от Новочеркасска и Ростова, очистила Дон и покатилась-покатилась на юг, на Кубань.

Атаман Каледин, не снеся позора, застрелился. Главнокомандующим стал генерал Корнилов.

И вот спустя еще два месяца его потрепанная, преследуемая по пятам красными полками армия подошла к Кубани, форсировала ее - и остановилась, накануне смертельного броска, у предместий Екатеринодара.

3

Батарея заняла позиции за стеной кирпичного завода. Командир устроил на крыше завода наблюдательный пункт.

Утро только-только занималось. Артиллеристы копошились у орудий, а он, приложив к глазам бинокль, старательно выискивал цели.

Ближе всего на этом, правом берегу Кубани выделялся одноэтажный дом беленая хата в три окошка по фасаду и в два по торцу, чем-то напоминающая командиру его родное жилище в Питере, на Полюстровском. То ли мазаными стенами, то ли вишнями... Двускатная крыша. Две трубы. У них - тоже двускатная, только вот труба - одна.

Хата стояла открыто, обрисовывалась на рассветном небе четко. Правее серела небольшая роща. Нет, это не цель. Да и жаль хаты... Командир перевел бинокль.

– Здорово, начальник!
– услышал он голос позади себя.

Обернулся. Широко улыбнулся:

– Здравствуй, товарищ начдив!

– Почему голос не подаешь?

– Цели ищу, в кого палить.

– Дай-ка сюда!

Начальник дивизии взял у него бинокль, настроил линзы на свои глаза. Навел на избу в три окошка. Она сразу привлекла его внимание: стоит у скрещения дорог, коновязь, вбегают и выбегают фигурки. По всему видно штаб. Непонятно только, зачем так, на виду.

– Вот тебе и цель, Александр Долгинов. А ну-ка дай тряхну стариной!

Он сбежал с наблюдательного пункта к ближней гаубице и сам навел орудие на прямую наводку. Приказал:

– Заряжай!.. Огонь!

Первый разрыв взмел столб пыли в рощице правее избы. Путко внес поправку:

– Заряжай!.. Огонь!

Орудие содрогнулось. И в следующее мгновение Антон увидел: на месте крайнего окна по торцу хаты задымился черный пролом.

4

Генерал Корнилов сидел в комнате, когда невдалеке, за стеной, рвануло и вздрогнули стены. Он едва ушел досадливо повести головой, как ударило снова.

Расширившимися от ужаса глазами он еще увидел, как пробило окно и стену, как снаряд обрушился на пол, у самых его ног.

И тут же раздался черный взрыв.

Корнилов в этот момент был в комнате один. И убило его одного.

От взрыва ходики на стене остановились. Они показывали 7 часов 31 минуту.

За Кубанью, над плавнями, всходило солнце. Оно обещало по-настоящему весенний, щедрый на тепло день.