"Недолго ждать, поверь!
– ответил он тогда Петру.
– Моя правда, наша с тобой правда хоть не в полный голос, а идет от уха к уху - всех обойдет, дай срок!.."

2

Серго не смыкал глаз уже вторые сутки. Сидел возле роженицы, слушал ее пульс; прикладывая ухо к животу, улавливал слабые удары сердца ребенка. Жив. Пока еще жив... Ничтожный шанс. Эх, если бы приехали за ним раньше, если бы возможно было доставить женщину в По-кровское... Но в таком состоянии, по пятидесятиградусному морозу... Он одурел от бессонницы и духоты. Бормотал:

– Ну, ну!.. Соберись с силами!..

Она не понимала по-русски, он не знал якутского. Как же ей помочь?..

Родовые схватки сменились потугами. Решающие мгновения.

– Ну же! Ну! Ты должна!..

И тут он вспомнил: метод Кристеллера! Кажется, такое имя у этого врача!.. Охватил рукой живот женщины, вцепился пальцами в край нар и напряжением всех своих мышц стал помогать ей, дополняя ее усилия, как бы выдавливая из ее чрева плод. Опасно. Великий риск! Еще! Еще!..

И чудо свершилось. Ребенок появился на свет.

Теперь и для фельдшера все привычно. Принять. Перевязать пуповину... Малыш дышал слабо. Серго припал ртом к его рту, будто целуя, и начал отсасывать жидкость. Потом поднял его за ножки, уместившиеся в ладони, и другой ладонью легонько шлепнул по ягодицам. Малыш пронзительно заорал.

– Сын! Прекрасный мальчик!

Страшненький красный комочек. Чудо малыш! Просто красавец с еще незрячими узкими глазенками!..

Все. Женщины наслега довершат остальное сами.

А тойон обойдется без "иельцера". Пусть привозит врача из Якутска.

Лошаденки стояли накормленные. Хозяин юрты помог запрячь их. Потом убежал, вернулся, неся что-то завернутое в сыромятную кожу.

– Ва-азьми, олонхо!

О, это высокая честь: "олонхо" в якутских легендах - богатырь.

– Ва-азьми!..

Молодой отец развернул кожу, протянул фельдшеру рукавицы из лисьих лап, отороченные песцом. Великолепные рукавицы.

– Нет. Мне не нужно.

Не так просто было приучить жителей, чтобы приходили в больницу без денег или подарков. Ох, голытьба! Сколько он повидал на свете, но такой нищеты не видывал. Кусок мяса или строганина - большой праздник. А обычно заболонь, щепоть муки с толченой сосновой или лиственничной корой, а то и ягелем, оленьим мхом.

– Буудешь! Буудешь!
– умоляюще и неотступно повторил молодой якут. Серго понял, что смертельно обидит его, если не примет этот дар. Подумал: а разве бы он в честь спасения сына...

– Спасибо.

Опять на льдистом небе стыл дымный шар солнца. Только теперь, когда кибитка спустилась на тракт, он оказался позади, а впереди, обгоняя, бежали длинные, прозрачно-сиреневые тени, будто снова стлался под копыта бесконечный ковер.

Серго не погонял лошадей. Ослабил поводья, закутался с головой в доху. Кони сами найдут дорогу к дому. В тепле, втягивая в себя сухой кристальный воздух, он подремывал, и на душе был необычайный покой. Снова вернулось ожидание счастья.

А что, разве в последние месяцы не складывается все у него чертовски удачно?.. Да и вся его жизнь разве не расчудесна?.. Эти отсидки?.. Зато как славно поработал в последний раз, после побега из Потоскуя! Его дружина, с которой он пришел на помощь восставшим персам, их походы на Ардебиль и Тегеран, их сражения с отрядами шаха у Черного перевала... А потом - Париж. Наконец-то его встреча с Ильичей. Школа в Лонжюмо, маленьком городке среди виноградников, над прозрачной и студеной в самую жару речушкой Иветтой... Студеная!.. Смешно...

А потом самое важное за все три десятка его лет задание - участие в подготовке Всероссийской общепартийной конференции. Почти полгода он колесил по России. Опасность подстерегала на каждом шагу. Охранка шла буквально по его следам. Ильич послал их тогда из Лонжюмо втроем как своих агентов-уполномоченных. Товарищей, Захара и Семена, схватили, а он вернулся. И следом за ним потянулись через границу делегаты.

Российская конференция состоялась в Праге. Чешские социал-демократы предоставили для нее помещение в своем Народном доме. Там, в Праге, Орджоникидзе был избран в состав Центрального Комитета и Русского бюро ЦК и, проводив всех делегатов, последним покинул столицу Чехии. В Париже снова увиделся с Владимиром Ильичей, отправил листки с извещением о конференции и сам тронулся в обратный путь. Еще полгода поработал в Киеве, в Ростове-на-Дону, в Закавказье. Выступал с докладами, налаживал связи... В Москве он встретился с Романом Малиновским, делегатом конференции, тоже избранным в Праге в члены ЦК. После той встречи сразу почувствовал - чутье выработалось за годы подполья, - взят охранкой "на поводок". Оставил Москву. Осторожничал, сбивал след. И все же в Питере его задержали прямо на улице. У него был "чистый" паспорт на имя Гасана Новруз-оглы Гусейнова. Но в охранке о нем знали все: "Ваша партийная кличка - Серго, а подлинное имя - Григорий Константинов Орджоникидзе".

Было что-то саднящее в этой их осведомленности. И в ощущении, возникшем именно в Москве... На кого грешить? Не на Романа же, рабочего парня, товарища по комитету?.. Опять отсидка. А, не беда! Они в партии считают, что активный работник может продержаться в подполье не больше полугода. Он вдвое превысил срок.

За предыдущий побег, с берегов Енисея, ему повесили три года каторги, он и отбыл ее в Шлиссельбургской крепости на Ладоге. А следом: "законные последствия сего наказания" - вечное поселение в Сибири, однако же, "с учетом характера и согласно особому положению", утвержденному дедом Николашки, за "уличение в покушении на побег или совершении оного" препровождение этапом в тюрьму без решеток и засовов, в ледяную Якутию.