– Не надо, миленький! Вы успокойтесь, не кричите!..

– Фу-у...
– Антон поймал, отвел от лица руку санитарки.
– Уже утро?

– Только три пробило.

– Идите, Наденька, прилягте. Я не буду кричать.

– Куда уж тут? Новенькому совсем худо...

Он прислушался. На бывшей Катиной койке стонал штабс-капитан. Скрипел зубами. Бредил.

Антон почувствовал, что проснулся: не полынья в заполненной мучительными видениями дреме, а полное пробуждение. За эти два с половиной лазаретных месяца он отоспался на всю, казалось, будущую жизнь. Никогда прежде не мог позволить себе такого отдохновения. Уже бока саднило от лежания, кожа изнежилась, болезненно чувствовала каждую складку простыни: принцесса на горошине, а не офицер-фронтовик.

Раны на ногах зажили. Он мог уже садиться, даже вставать. Санитарка обхватывала у пояса, подставляла плечо. Антон опирался на девушку тоненькое деревце, как бы не надломилось. Чувствовал ее острое плечо, цепкие, больно схватившие пальцы, ее запах - горьковатый, будто она только что с полынного поля.

Потом ему принесли костыли. Несколько осторожных шагов по палате, натыкаясь и ударяясь об углы. В голове гудело и оранжево лопалось отзвуком того взрыва. Его заваливало, он судорожно хватался, находил Надино плечо или руку Шалого и падал на койку.

Повязки с глаз все не снимали. Тревога нарастала: обманывают? Слеп? Зачем же тогда примочки и компрессы?.. Спросил профессора:

– Когда же?

– Наберитесь терпения, юноша, скоро попробуем.

Недели три назад из коридора донеслась суетня. Потом и в их палате не только Надя, а и еще две санитарки начали мыть, чистить, прибирать, до срока сменили постельное белье и халаты.

– Кого ожидаете?
– полюбопытствовал прапорщик Катя. Как раз незадолго перед тем он вычитал в "Биржев-ке", что императрица Александра Федоровна изволила посетить один из лазаретов. "Государыня удостоила принять в лазарете чай, к коему были приглашены находящиеся на излечении офицеры", с вдохновением продекламировал он, пропустив мимо ушей язвительную реплику есаула: "Тебя бы все равно не пригласили - как бы ты на своей драной заднице сидел за столом?"

– Ожидается попечительница лазарета, великая княгиня, - сестра назвала имя.

Катя разволновался. Потом затих в ожидании. Дверь отворилась, зашелестели платья. Попечительницу сопровождала целая свита.

– Есаул Шалый, георгиевский кавалер!
– провозгласил баритон начальника лазарета.
– Тяжелое ранение на поле брани.

– Благодарение господу!.. Милость божья!..
– невпопад монотонно пробормотала попечительница. Голос у нее был скрипучий. Путко представил великую княгиню тощей каргой в орденских лентах.
– Примите, герой, ладанку и нательный крест...

– Примите... Примите...
– зажурчало за ней.

– Прапорщик Костырев-Карачинский, ранение средней тяжести, - пропел у стены баритон.

– Благодарение... Милость... Примите, юный воин...

– Примите... Примите...

– Я счастлив! Для меня такая высокая честь!
– Катя пустил петуха.

Крестный ход приблизился к кровати Антона.

– Поручик Путко, артиллерист, георгиевский кавалер! Тяжелые ранения и отравлен газами!

– Благодарение господу... Милость... Примите...
– княгиня сунула ему в руку овальную иконку и крест на шнурке.

Следом за нею подходили другие посетительницы и тоже что-нибудь опускали на одеяло. Антон пощупал: кулечки, пачки папирос, иконки. От наклоняющихся дам веяло духами. Над ним заученно бормотали, как над покойником.

Кто-то наклонился низко-низко. Так, что он услышал прерывистое дыхание и пахнуло невыразимо знакомым, давним-давним.

Голос - неуверенный, осекшийся:

– Вы... Антон?

Холодные пальцы коснулись лба над повязкой, соскользнули на нос. Он еще не сообразил, а из груди вырвалось:

– Мама!

– Боже! Антон...

Попечительница со свитой ушла, она осталась.

– Почему забинтованы глаза? Что с тобой? Я столько лет ничего не знала о тебе! Какой ты стал! Боже мой!..

Он попытался представить ее. Помнил ее такой, какой видел в последний раз. Сколько лет назад? Шесть. После побега с первой каторги и незадолго до второй. Он пришел тогда в дом ее нового мужа; лакей позвал ее, она спустилась по лестнице в гостиную с зеркалами по стенам - молодая прекрасная женщина совсем из другого мира. Но не его мать...

– Баронесса, вас ждут!
– донеслось сейчас от двери.

– Минутку...

Точно так же ее позвали и тогда. К младенцу. К единокровному брату Антона, рожденному, однако ж, под баронским гербом.

– Мне надо идти...

Такие же слова, как неугасшее эхо той давней встречи.

– Я приду завтра.

Она пришла и стала навещать почти ежедневно. На их палату снизошла благодать: мать приносила корзины со снедью, даже легкое вино.

– Путко... Чтой-то не слыхивал таких баронов. У вас все "берги" да "ксены", - заметил Шалый, недобро выделив "у вас".