Нынешним маем от Александровского централа он протопал в кандалах до Лены двести верст. Оттуда на плоскодонке-паузке вниз по течению - еще две тысячи четыреста.

Сошел на берег - ив объятия товарищей. Знакомство - чин чином:

– Ярославский Емельян Михалыч...

– Клаша. Клавдия Ивановна Кирсанова...

Увидел впервые, но о каждом уже знал от товарищей.

Емельян и Клаша - молодожены. Здесь встретились, здесь и свадьбу сыграли. Емельян Михайлович состоял хранителем экспонатов при краеведческом музее, там же имел и квартиру.

– Прошу к нам! Сия кровать - обратите внимание, с панцирной сеткой! в вашем владении.

Да, это не нары!..

– Располагайтесь, товарищ Серго. Чувствуйте себя дома. Рассказывайте.

Рассказывать было о чем: и Ярославского, и Клашу, и еще одного из товарищей-большевиков, обосновавшегося в Якутске, - Николая Алексеевича Скрыпника - арестовали задолго до Пражской конференции. Теперь они жаждали узнать о ней и о Владимире Ильиче из первых рук.

Ох как по душе пришлось ему у Ярославских! Клаша, хоть моложе всего лет на пять, а выглядела совсем девочкой - курносая, круглолицая, сероглазая, улыбчивая. Не поверишь, что боевик, командир дружины, и на вечное поселение выслана, и четыре года каторги отбыла, и уже третий год, как в Якутии... Их дочурке, Марьянке-северян-ке, уже годик минул...

Рассказала однажды за чаем, как встретились они впервые с Емельяном.

– Наш арестантский паузок уже подплывал к Якутску. Мы, ссыльнопоселенки, высыпали на палубу, глядим во все глаза: берег грозный, тайга-бурелом... И вдруг из тайги к самому берегу, как леший, выходит этакий интеллигент - в .белой рубашке, в пенсне, высокий, статный... А в руках у него огромный букет жарков. Размахнулся - и прямо на палубу, к моим ногам эти цветы... Оказалось - судьба.
– Она счастливо засмеялась.

Как в сказке... А у Серго разве тоже не как в сказке? Наверное, всегда счастье приходит так...

Его паузок приткнулся к пристани Якутска в середине июня. Серго застал лето в самом разгаре. Не ожидал, что оно здесь такое щедрое - стремится за два месяца одарить людей, истосковавшихся по солнцу, сразу всем: и жарой, и разнотравьем, и смолистым дурманом. Но даже и тридцатиградусный дневной зной в силах растопить вечную мерзлоту разве что на два аршина в глубину, а ночами на стеблях все равно оседал иней. Зато какими живыми коврами устилались луговины, как щедро всплескивали рыбой бесчисленные озера и речки!..

Первой мыслью его было конечно же - бежать.

– Это надо очень хорошо обдумать, не ты такой первый ретивый, сдерживали его товарищи.
– Вверх по Лене на веслах? Далеко не уйдешь... Спуститься к Ледовитому океану? А дальше куда? Закует льдом. Пешком по тайге и тундре, тысячи и тысячи, верст без продовольствия и оружия?..

Да, не он первый жаждал побега. И до него мастерили большие лодки, был даже план захвата парохода, курсировавшего по реке. Ссыльный писатель Короленко тоже хотел - вниз по Лене, к Охотскому морю...

Может быть, зимой, когда закует реку? Серго не оставлял этой мысли.

Последним сентябрьским пароходом прибыла новая партия ссыльных, и среди них Григорий Иванович Петровский.

Еще из Шлиссельбургской крепости Серго удалось списаться с большевиками - членами четвертой Государственной думы - и получать от них кое-какие сведения о том, чем живет партия. Знал он, как повели себя депутаты-большевики, когда была объявлена война. Знал, что всю большевистскую думскую фракцию арестовали, отправили по этапу в Сибирь-матушку... А вот познакомиться с Григорием Ивановичем довелось только здесь. По его громовым речам с трибуны Таврического Серго представлял себе Петровского высоченным мужчиной, этаким Робеспьером. Оказалось - невысок, щупл, моложав. Хотя и много старше, с имени-отчества сразу перешли на "ты": Гриша - Серго.

Вот от кого якутская колония жаждала теперь узнать, какой курс взял Центральный Комитет в вопросе о войне, какие установки дал Владимир Ильич, что реально, а не в извращении правительственных "вестников" происходит в России и во всем мире.

Григорий виделся с Лениным позже, чем Серго, и трижды: в январе тринадцатого года в Кракове - на совещании партийцев-депутатов Думы - с членами ЦК, на сентябрьском совещании того же года в Поронине, и в июле четырнадцатого, перед самой войной, приезжал он к Владимиру Ильичу, беседовал с глазу на глаз... Когда в Думе началось обсуждение военного бюджета, все пятеро депутатов-большевиков во главе с Петровским демонстративно покинули зал Таврического дворца: они выполнили ленинскую директиву.

– В октябре четырнадцатого, буквально за неделю до моего ареста, пришла на квартиру женщина, наша, партийка: "Вот вам письмо из Стокгольма, а вот - туфли". Я удивился: с какой стати такой презент? А она: "Полюбопытствуйте, что под набойками". Сорвал набойки, а в каждом из каблуков - по газетному листу. Первый, возрожденный Ильичей номер "Социал-демократа", а в нем статья "Война и российская социал-демократия". Суть ее вам конечно же известна: превратить войну империалистическую в войну гражданскую. А если подробно и обстоятельно - весь к вашим услугам...