Утром двадцать седьмого февраля, едва он поднялся с постели, принял холодную ванну и облачился в мундир, флигель-адъютант протянул новую, только что полученную от того же Родзянки срочную телеграмму: "Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии".

Глава вторая

27 февраля (продолжение)

1

Толпа несла Антона. Людской поток, напористый, возбужденный, сцепленный единым напряжением, способен был, казалось, сокрушить на своем пути все. В толпе - шинели и папахи, но меж ними - и черные куртки, и женские полушалки. Антону нетрудно было ковылять на своем костыле: его подпирали плечами, поддерживали, подталкивали сзади, несли. Он боялся только потерять в этой реке Наденьку - крепко ухватил ее мягкую вязаную варежку.

Крутил головой из стороны в сторону, впитывал:

– Как побег ли они с площади!.. Глянул я, сердце

зашлось: легли и лежат, криком кричат! "Так нешто,

думаю, - ироды мы, в своих стрелять!.."

– Вернулись мы до казармы...

– Ентот, начальник команды, Леший...

– Дак не Леший - Лашкевич, штабс-капитан!..

– Хрен с ём, все одно уже на том свете апостолу Павлу представляется!..

– В геенну огненную его, антихриста!..

– А утром снова назначено выступление: на Знаменскую аль еще куда...

– Во-во, снова кровушку народную пить.. А он, может, брательник мой, а она - сестренка моя...

– Ночью не спится, гляжу: наши унтеры тайком поднимаются, крадутся в каптерку. "Ага, - кумекаю, - будет дело!"

– Во-во, как в семь подняли в ружье, патроны выдали, построили, так фельдфебель Кирпичников...

– Слыхал? Федя-т - соцьялист, оказывается! Разнюхали бы ране!

– Кирпичников: "Не пойдем супротив народа!" Штабс-капитан прибег: "Я вас, каторжные морды, рванина! Сгною, под трибунал!" Ему, вишь, сам Николка-дурак какую-то бумагу дал, он и вознесся. Выперли его во двор из казармы - и пулю вдогонку.

– Никита пальнул?

– Да не, Игнат из второго взвода.

– Брешет он, не Игнат - я стрелял, вот те крест.

– Ого-го, ерой! Небось в сортире сидел!..

– Дак вы волынцы?

– Не видишь, чо ль? А ты откель, лопух?

– Преображенский. И литовцы с нами. А кудыпрем?

– Куды-куды. На кудыкину гору!.. Нашу власть устанавливать!..

Толпа была вооружена. Винтовки на плечах. Волокут "максимы". Улицу заполнили из края в край. Навстречу еще поток. Сливаются, сворачивают на проспект, разметывая в стороны, круша, вдавливая в арки ворот, как щепки в половодье, экипажи, автомобили.

Над головами несется, будто множимое эхом:

– На Шпалерную! К Таврическому! К Думе!.. Наденька потянула за руку:

– Устали? Может быть, выберемся?

– Пойдем со всеми!

Боль в ногах была привычной, давней. Даже приятной. Так саднят мускулы после доброй работы. Эта боль была связана у него с памятью об одиннадцатом годе - с его случайным, неподготовленным побегом с каторги: их тогда засыпало в штольне, думали - погребены, потом вдруг нашли выход через заброшенную выработку. Вдвоем, он и Федор Карасев, брели по тайге в кандалах, которые нечем было сбить, до кости разодрали щиколотки. Потом, как ни залечивал, ноги ныли долгие месяцы. А в феврале двенадцатого, немало поработав на воле и даже приняв участие в подготовке Пражской конференции, он снова попал в лапы охранки, забренчал кандалами по каторжным трактам - и прежняя боль слилась с новой. Правда, он был уже научен: умел, как солдат портянки, ладно пригонять подкандальные сыромятные манжеты. Но коричневые, въевшиеся кольца-шрамы остались... И на фронте садануло по ногам.

Наденька раздобыла сапоги на два номера больше. Навернул бог весть сколько, и идти теперь было мягко. Шинель тоже сползала с плеч, папаха лезла на глаза. С богатыря какого-то. Солдатская. От сукна пахло дезинфекцией, вошебойкой.

Сверху зачастило:

Трах-тах-тах-тах!..

В толпе дико закричали. На Антона начал падать навзничь солдат. Люди заметались.

"С того слухового окна!.."

– К стенам! В подворотни!
– Он потянул Надю к стене, навалился на нее.
– Здесь мертвая зона!

Огляделся:

– Вы трое - ты, ты, ты - во двор и черным ходом на чердак! Пулемет вон там! Ты, ты, ты, все остальные - отвлекать ружейным огнем! Огонь!

Почувствовал себя как на позиции. Растерявшиеся в первое мгновение новобранцы подчинились его приказам. Начали бить из-за укрытий. Улица опустела: поток всосался неизвестно куда.

Пулемет сверху бил длинными очередями. Пули отщелкивало от булыжников, и Антон прикрывал собой девушку, боясь, как бы рикошетом не попало в нее.

– Огонь! Не цельтесь! Чаще! Чаще! Огонь!.. "Максим" поперхнулся. Брызнули стекла. Донеслись остервенелые голоса. Из черного проема слухового окна, с высоты пятого этажа, вывалился ком и шмякнулся на мостовую. За ним - еще один.

Антон прикрыл лицо девушки бортом шипели.

2

Депутаты Государственной думы, не покидавшие Таврического дворца со вчерашнего дня, собрались в Белом зале, поспешно созванные служителями из кулуаров, буфетных и комнат отдыха по распоряжению председателя Родзянко.